ИМИ ГОРДИТСЯ СТОЛИЦА

---------------------------------------
ЭПИЗОД МЕСЯЦА: «Ne me quitte pas»

ИСТОРИЯЗАКОНЫЧАВОРОЛИ
ВНЕШНОСТИНУЖНЫЕ

АДМИНИСТРАЦИЯ:
Александра Кирилловна; Мария Александровна.


Николаевская эпоха; 1844 год;
эпизоды; рейтинг R.

Петербург. В саду геральдических роз

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Петербург. В саду геральдических роз » Библиотека » Сухопутный шляхетский кадетский корпус в Санкт-Петербурге. 1731—1918


Сухопутный шляхетский кадетский корпус в Санкт-Петербурге. 1731—1918

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Сухопутный шляхетский кадетский корпус в Санкт-Петербурге.

http://s9.uploads.ru/KXpFq.jpg
Мундир кадета Сухопутного шляхетного
кадетского корпуса (1793)

Названия
с 1766 по 1800 г. — Императорский сухопутный шляхетский кадетский корпус;
с 1800 по 1864 г. — Первый Санкт-Петербургский кадетский корпус;
с 1864 по 1882 г. — Первая Санкт-Петербургская военная гимназия;
с 1882 г. — Первый Санкт-Петербургский кадетский корпус;

Руководители корпуса
Миних, Бурхард Кристоф (1732—1741)
Основатель корпуса
Людвиг Вильгельм Гессен-Гомбургский (с 1741)
Бецкой, Иван Иванович (с ?)
Брандт, Яков Ларионович (с 1767)
Пурпур, Андрей Яковлевич (с 1773)
Граф Ангальт, Фёдор Астафьевич (с 1786)
Кутузов, Михаил Илларионович, (с 1794)
Дибич, Иван Иванович (1811-1820)
Перский, Михаил Степанович (1820-1832)

http://s9.uploads.ru/ES7LR.jpg
Меншиковский дворец
на Васильевском острове.

Корпус при Минихе Бурхарде Кристофе
Указ о создании Сухопутного шляхетского кадетского корпуса был принят 29 июня 1731 года. В высочайшем указе, подписанном императрицей Анной Иоанновной, говорилось: «Хотя вседостойнейшей памяти дядя наш государь Петр Великий, император, неусыпными своими трудами воинское дело в такое уже совершенное состояние привел, что оружие российское действия свои всему свету храбростью и искусством показало... и воинское дело поныне еще в настоящем добром порядке содержится, однако ж, чтобы такое славное и государству зело потребное дело наивяще в искусстве производилось, весьма нужно, дабы шляхетство от малых лет к тому в теории обучены, а потом и в практику годны были; того ради указали мы: учредить корпус кадетов, состоящий из 200 человек шляхетских детей от 13 до 18 лет».

«В корпусе положено было обучать не только военным, но и общеобразовательным предметам, «понеже не каждого человека природа к одному воинскому склонна». Тем самым закладывались основы не только общеобразовательного направления в обучении взамен существовавшего до того профессионального, но и двойного назначения корпуса: готовить как военнослужащих, так и гражданских чиновников. В этом заключалось существенное отличие российского кадетского корпуса от европейских.

Корпус решено было открыть в столице — в Петербурге - как средоточении культурного и научного потенциала государства. Ему отводился дом на Васильевском Острове, ранее принадлежавший фавориту Петра I князю Меншикову, где все кадеты «для учения и житья с немалым покоем должны быть помещены по примеру прусского, датского и прочих королевских кадетских домов, дабы они столь меньше гулянием и непристойными обхождениями и забавами напрасно время не тратили, но во всем, как в учении, так и в прочем их состоянии и поведении, над ними непрестанное имелось надзирание». В том же доме обязаны были проживать священник, часть офицеров, учителя и надзиратели.

В корпус принимались исключительно дворянские дети, уже научившиеся читать и писать. Здесь они обучались математике, истории и географии, артиллерии, фортификации, фехтованию, верховой езде и «прочим к воинскому искусству потребным наукам», а также немецкому, французскому и латинскому (для желающих после обучения заниматься науками) языкам, чистописанию, грамматике, риторике, рисованию, танцам, морали и геральдике, а также предписывалось обучать кадет "солдатской экзерции". Эти последние занятия предписывалось проводить ежедневно, но потом было определено: «Впредь кадет военной экзерции обучать в каждую неделю по одному дню, дабы оным от того в обучении других наук препятствий не было».

Организован корпус был по военному типу и делился на две роты по 100 человек. Кадеты жили в комнатах по 6-7 человек, причем один из них назначался старшим, «уставщиком в камрадстве». По корпусу назначались дежурные офицеры (капитан и поручик), которые не имели права покидать здание корпуса.

Организация учебного процесса была связана с определенными трудностями, многое приходилось делать, что называется, «на ощупь», поэтому неизбежны были ошибки. Принятая в корпусе под командованием генерал-директора Миниха система обучения была далека от совершенства. Преподаватели редко объясняли материал, а требовали от учащихся вызубривания разделов, самостоятельная работа кадетов также ограничивалась зубрежкой. Процесс обучения был однообразным, скучным и не возбуждал интереса у учащихся. Хотя уже и тогда были попытки хоть как-то разнообразить занятия, вводя определенные элементы наглядности. Чтобы приучить кадетов к иностранным языкам, учащихся, для которых, например, родным языком был немецкий, размещали в спальных помещениях рядом с «российскими», а на занятиях нелепо было кадетам «в своих определенных классах всегда говорить тем языком, который в том классе обучается...».

Надо иметь в виду, что воспитанники делились по группам изучаемых дисциплин, которые и назывались классами. Учебный курс разделялся на четыре класса, причем 4-й класс был младшим, а 1-й — самым старшим. На обучение в 3, 2 и 1-м классах отводилось 5-6 лет. В соответствии с классом, в котором обучался кадет, ему при выпуске присваивалось или соответствующее воинское звание, или гражданский классный чин. Отметим также, что общая ориентация кадетского корпуса на подготовку не только офицеров, но и гражданских чиновников неминуемо влекла за собой появление многопредметности, от которой военно-учебные заведения не могли избавиться. Дело в том, что в те времена чиновничий аппарат во многом формировался из числа вышедших в отставку офицеров, поэтому они должны были хорошо ориентироваться в вопросах юриспруденции; военным инженерам поручалось строительство портов, дорог, мостов, что требовало знания гражданской архитектуры и т. д. Вот почему вопрос о многопредметности в военно-учебных заведениях того времени не мог решаться механическим сокращением изучаемых дисциплин, хотя и делались попытки урезать некоторые учебные курсы или совместить их между собой.

Что касается нравственного воспитания в Сухопутном кадетском корпусе, то на сей счет есть различные мнения, однако несомненно, что в первые годы существования корпуса повторялись старые ошибки, поскольку живы были воспоминания о петровских военно-учебных заведениях и царивших в них порядках. Кадеты рассматривались как «нижние чины», и соответственно требования к ним ничем не отличались от требований командира роты к своим солдатам. Их так же, как и солдат, наказывали за нарушение установленных порядков и правил. И так продолжалось до тех пор, пока корпус не возглавил Иван Иванович Бецкой…

Корпус при Бецком Иване Ивановиче (шеф с 1766 г.)
В 1766 году И.И. Бецкой составил «Устав Шляхетского сухопутного кадетского корпуса для воспитания и обучения благородного российского юношества». Прежде всего ликвидировали деление воспитанников на роты; уставом вводилось пять возрастов, каждый состоял из пяти отделений, где учились и дворянские дети, и гимназисты, то есть дети разночинцев. Из гимназистов мыслилось готовить учителей для корпуса, и они на равных правах должны были воспитываться и обучаться с кадетами. Этим Бецкой намеревался как бы сблизить молодое поколение различных сословий и избежать в будущем разногласий между ними.

В первый возраст стали набирать 5-6-летних мальчиков, в каждом возрасте они должны были проучиться по 3 года и из корпуса выпускались лет в 20, причем на протяжении всех 15 лет учебы родители не могли требовать их возвращения домой. Тем не менее желающих отдать своих детей в корпус было очень много, да это и не удивительно, так как дворяне в те времена не признавали ни Греко-Латинской академии, ни Академии наук, ни других гражданских учебных заведений, считая их недостойными для своих отпрысков, и единственным путем, сулившим в будущем большие перспективы, оставались кадетские корпуса. И.И. Бецкой, однако, стал отдавать преимущество при поступлении в корпус детям, родители которых погибли или были ранены на войне, или обедневшим дворянам, которые на свои средства не могли дать приличного образования детям (этот принцип приема в русские кадетские корпуса сохранялся и в дальнейшем).

Во времена Бецкого первый возраст находился под присмотром дам, или надзирательниц. Они заботились о здоровье воспитанников, гуляли с ними, прививали хорошие манеры, приучали к иностранным языкам. В малолетнем отделении были также священник с дьячком, которые, кроме церковной службы, проводили занятия по Закону божьему, учитель русского языка, несколько учителей рисования и танцев. Малолетнее отделение располагалось в отдельном здании.

Второй возраст объединял детей 9-12 лет и находился под наблюдением гувернеров-мужчин, которые не должны были «обходиться с детьми сурово, наблюдать, чтоб сами собой подавали пример кротости и умеренности и чтоб время воспитания и учения без пользы не проходило». Вместе с учителями они должны были приучать воспитанников самим обслуживать себя, с тем чтобы они могли обходиться без служителей, внушать им «любовь к добродетели и благонравию, примечать в каждом склонность природную и качество разума, дабы тем, кои понятнее других, споспешествовать и в прочих науках». От преподавателей и гувернеров требовалось отмечать, к чему каждый способен, какие у него задатки и склонности, наблюдая за воспитанниками во время уроков, игр и на прогулках. Это позволяло определить, где с большей пользой можно было использовать молодого человека — на военной службе или гражданской. Во втором возрасте, кроме предметов, начатых в первом, изучали географию, хронологию, историю, мифологию, арифметику, геометрию и старославянский язык.

Третий возраст — 12-15 лет — по своей организации практически не отличался от второго. По замыслу Бецкого, воспитанники этого возраста должны были заботиться «о приведении в совершенство начатых в предыдущих возрастах наук» и, кроме того, изучать латинский язык, основы военной и гражданской архитектуры, а также бухгалтерию. В третьем возрасте заканчивалась общеобразовательная подготовка кадет.

В четвертом и пятом возрастах жизнь и учеба кадет менялась: они попадали под начало офицеров, которые должны были «особливо наблюдать, чтобы кадеты никогда праздны не были, склонять их с ласковостью и любовью, дабы сами для себя сыскивали полезные упражнения». От офицеров-воспитателей и командиров требовалось обращаться с кадетами твердо, но в то же время не внушая им страха, от которого впоследствии трудно избавиться.

Этими возрастами командовал подполковник. Его помощники в звании капитанов обучали кадетов военным наукам. Изучались фортификация, осада и оборона крепостей, артиллерия, уставы; унтер-офицеры руководили строевой подготовкой. С 1775 года обязательными учебными предметами стали физика и химия. Появились физический и химический кабинеты с «оптической каморой», телескопом, компасами, коллекцией сибирских минералов (самородки золота и серебра, различные руды, свинец, купорос и т. д.). Уделялось внимание курсам гражданской архитектуры и юриспруденции, углублялись знания французского, немецкого, латинского (или итальянского) языков. Занимались фехтованием и верховой ездой. Приглашались даже специальные учителя декламации: это были или русские артисты, такие, как Плавильщиков, или иностранцы, например, французский артист Орфеи, который в свое время играл в домашнем театре Вольтера.

Вообще надо сказать, что в Сухопутном шляхетском кадетском корпусе театральное искусство пользовалось большой популярностью. Там даже образовалось Общество любителей русской словесности, душой которого был кадет Александр Сумароков, окончивший корпус в 1740 году. Впоследствии он стал известнейшим литератором своего времени. Федор Волков, один из основателей первого русского профессионального театра, прославивший его своим актерским искусством, также учился в Сухопутном кадетском корпусе и входил в группу Сумарокова.

По мнению Бецкого и его преемника графа Федора Евстафьевича Ангальта, кадеты должны были учиться легко, без принуждения преподавателей. Как отмечал в своих «Записках» бывший воспитанник Сухопутного шляхетского кадетского корпуса С.Н. Глинка, «деспотизм азиатский вреден и в делах человеческих, и в области учения» (Русские мемуары. – М., 1988. С. 369.). Эту мысль разделяли воспитатели и преподаватели корпуса, стараясь принуждение кадет к занятиям заменить возбуждением интереса к изучаемым предметам, убеждением в пользу знаний, в их необходимости для молодого человека, решившего посвятить себя служению Отечеству.

В корпусе была собрана богатая библиотека отечественной и зарубежной литературы, разбит ботанический сад, представлявший флору не только России, но и некоторых других стран, были также учебный арсенал, механическая и архитектурная «каморы»» и даже небольшая картинная галерея.

Кадеты пятого возраста — от 18 до 21 года — заканчивали учебные курсы, начатые в четвертом возрасте, и, избрав гражданскую или военную службу, уже не могли менять специализацию. В пору своего командования корпусом Бецкой считал очень важным повторение всех пройденных курсов. «Сей возраст долженствует быть жатвою посеянного в предыдущие четыре, — считал он. — Здесь надлежит хорошим и мужественным воспитанием просветившемуся кадету зрело рассуждать, какое бы для себя избрать состояние в обществе на великом театре света».
Наказания
Учителям и воспитателям вменялось в обязанность с кадетами «обходиться со всякою тихостью и учтивостью, кои должны быть неразлучными с воспитанном, к чему они не иначе и призваны; если случится, что какое-то воспитанник учинит какую-либо важную погрешность, кого без наказания оставить опасно, то должно донесть о том высшему начальнику сего общества для решения оного». Тем самым устранялась практика единоличного решения о наказании. Вообще надо отметить, что Иван Иванович Бецкой был ярым противником телесных наказании, считая их гнусным средством. По этому поводу он писал: «Желательно б было, чтоб не только телесные, но и всякого рода наказания вовсе уничтожить, но как, может быть, найдутся такие, которые пренебрегли такое неоценённое милосердие и, позабывши свою должность, будут впадать в преступления, порочные дворянству, что таковые имеют быть наказуемые выговорами при собрании своих товарищей, штрафным столом (то есть питанием отдельно от товарищей), сажанием под арест и на осла (дворянин мог ездить только на лошади, посадить его на осла было бесчестьем), лишением постели и подушек, одеванием в китель (специальный штрафной китель черного цвета), содержанием прочим кадетам во время кушанья (обслуживание кадетов во время обеда), сажанием на хлеб и воду, лишением на время мундира, заключением в железа (пребывание под арестом в кандалах)».

Изменилось отношение даже к такому тяжкому проступку, как побег из военно-учебного заведения. Если раньше за него подвергали жесточайшим телесным наказаниям, а в Морской академии это грозило смертной казнью, то в кадетском корпусе за первый побег отсылали на учебу в гарнизонную школу для солдатских детей сроком на полгода, а за повторный — на три года. Как видим, наказания были больше морального свойства. В каждом возрасте имелся специальный так называемый штрафной журнал, куда заносились все проступки кадет и делались записи о мерах, применяемых для их исправления, и об эффективности этих мер для каждого обучаемого. Два раза в месяц подавались рапорта в канцелярию корпуса о наказанных кадетах.

Устав кадетского корпуса устанавливал основы нравственного воспитания. Так, надзирателям предписывалось «иметь над вверенными им кадетами радетельное смотрение, дабы они во всех своих поведениях добродеяние, учтивость... всегда чинили, а лжи и неверности и прочия шляхетству непристойные пороки у них весьма искоренены были». Нравственному воспитанию способствовали и музыкальные занятия, танцы, без которых просто немыслимо было воспитание светского человека. К выпуску из корпуса кадет должен был научиться сносно играть на одном из музыкальных инструментов. Огромное значение в воспитании юношей имело личное общение с ними начальника корпуса. Бецкой практиковал приглашения хорошо успевающих кадет к себе домой на чай, и это рассматривалось как поощрение. Малолетних кадет приглашала к себе и императрица Екатерина II, чтобы они играли с ее внуками. Граф Ангальт, сменивший Бецкого на посту директора Сухопутного кадетского корпуса, также приглашал к себе отличившихся в учебе и дисциплине учащихся. Бывший кадет С.Н. Глинка в «Записках» отмечал: «Незадолго до своей кончины граф Ангальт подарил мне полное издание Плутарха. Замечу здесь, что все то, что граф нам дарил, и все, что было в нашей увеселительной зале, он покупал на собственное иждивение и сверх того доставлял всевозможные льготы корпусным учителям. Граф Ангальт был мот и расточитель на добрые дела...» (Русские мемуары. С. 376). Интересное новшество было введено в корпусе — так называемая «говорящая стена», на которой писались различные афоризмы, изречения мыслителей древности. После занятий граф Ангальт прогуливался по парку с кадетами вдоль этой стены и объяснял значение написанного на ней, дискутировал с ними, желая, чтобы кадеты не просто заучили их на память, а поняли глубину их философского смысла.
Экзамены
Экзамены в то время проводились через каждые четыре месяца, а в конце года — публичный экзамен в присутствии императрицы или «при министрах, генералитете и прочих духовных и гражданских знатных персонах». В дальнейшем этот порядок был несколько изменен: проводилось ежегодно только два публичных экзамена — 15 марта и 15 сентября в присутствии одного из сенаторов, некоторых профессоров и учителей Академии наук, Инженерного корпуса.

Для каждого предмета, выносимого на экзамены, устанавливалось минимальное и максимальное количество баллов (от 1/8 до 128), которые мог получить кадет. Например, за предмет «российское письмо» баллы устанавливались от 1/8 до 2, за знание русской грамматики — от 1 до 96, арифметики — от 1 до 32 и т. д. После экзаменов все баллы суммировались и определялись лучшие ученики, которые награждались медалями, различными чертежными инструментами, книгами. Все награды заносились в формуляр учащихся, и это имело значение при распределении после выпуска. Известный уже нам С.Н. Глинка вспоминал, что после одного из экзаменов его наградили книгой «Житие Клевеланда, побочного сына Кромвеля» в переводе Харламова. Интересна была реакция молодого Глинки на эту книгу. «Мечтательное воображение до того овладело мной, — вспоминал он, — что я заливался слезами от сказки о Бове Королевиче, читая, каким образом девка-чернавка спасла юного королевича от козней и злобы его гонителей».

Надо сказать, что, находясь 15 лет практически в тепличных условиях корпуса, где граф Ангальт называл воспитание «нежной матерью, которая, отдаляя тернии, ведет питомца своего по цветам», молодые люди по сути оказывались оторванными от реальной жизни. Получив отличное образование и воспитание, но сталкиваясь с суровыми условиями крепостнической России, выпускники кадетского корпуса подчас терялись, не умея найти достойного применения тому, чему их учили долгие годы. Поэтому, хотя и много было офицеров, генералов и государственных деятелей, окончивших в свое время кадетский корпус, но все же значительная часть бывших его воспитанников оставляла службу и возвращалась в родовые имения. Правда, С.Н. Глинка считал, что тот, кто воспитан любовью и вниманием, чье сердце не окаменело от роскоши и тщеславия, тот будет везде полезен.

Надо иметь в виду, что события за рубежами России в конце XVIII века складывались весьма драматически. Это было время расцвета военной славы Наполеона Бонапарта, который вел блистательные кампании на полях Европы, перекраивая на свой лад ее политическую карту. Было абсолютно ясно, что рано или поздно и России придется защищать свои рубежи. В преддверии военного лихолетья русской армии нужны были хорошо подготовленные офицеры, способные вести солдат в бой против отлично вооруженного, обученного и закаленного в сражениях противника. Между тем Сухопутный шляхетский кадетский корпус задачу эту в полном объеме не решал. Это прежде всего понял Михаил Илларионович Кутузов, который принял под свое командование корпус в 1794 году, после смерти графа Ангальта. За плечами Кутузова к этому времени уже была преподавательская работа в Артиллерийской и Инженерной школе, строевая служба и самое главное — участие в боевых действиях против Оттоманской Порты; он хорошо знал потребности армии в подготовленных офицерах.
Корпус при Михаиле Илларионовиче Кутузове
Новый директор произвел реорганизацию корпуса. Вместо пяти возрастов вводились четыре мушкетерские роты и одна гренадерская, по 96 кадетов в каждой. Вместо первого возраста стало так называемое малолетнее отделение, куда зачислялись дворянские дети в возрасте 4-7 лет, или не имевшие родителей, или дети тех офицеров, которые вынуждены были постоянно переезжать с места на место, часто менять гарнизоны. Это был своего рода детский сад, в котором воспитательницы заботились главным образом о здоровье своих воспитанников. В новом малолетнем отделении в отличие от бывшего первого возраста учебных занятий не было: начальник корпуса считал, что хорошо учиться, а соответственно, и служить в армии смогут только физически здоровые, сильные, закаленные кадеты, поэтому в малолетнем отделении мальчиков старались закаливать во время активных игр и прогулок на свежем воздухе каждый день, в любую погоду.

Из лучших кадетов гренадерской и мушкетерских рот назначались унтер-офицеры, имевшие определенные знаки различия, преимущества по службе и повышенное денежное содержание. Причем в гренадерскую роту отбирались кадеты, наиболее подготовленные в строевом отношении: служить в гренадерской роте считалось более почетно, чем в мушкетерских. Введение рот в корпусе ставило кадет в совершенно иные отношения с командирами, воспитателями и преподавателями; это влияло на повышение дисциплины, приближало к армейской действительности. Стремясь улучшить военное образование, Кутузов ввел в корпусе занятия по тактике и военной истории. Эти занятия он проводил не только с кадетами, но и с офицерами корпуса (с этого времени во всех военно-учебных заведениях тактика и военная история стали обязательными предметами).
Распорядок
В этот период преподавание военных дисциплин приобрело ярко выраженную практическую направленность. Занятия для старших воспитанников из классных комнат переносились на два месяца в летние лагеря, ставшие затем традиционными во всех военно-учебных заведениях. В лагере кадеты вставали в 6 часов утра по сигналу барабана. Начало занятий, завтрак, обед, ужин и конец занятий также возвещались барабанными сигналами. В лагере кадеты отрабатывали различные тактические приемы, стреляли из ружей и артиллерийских орудий, получали определенные командирские навыки, учились работать с картой, делать топографическую съемку местности, распознавать сигналы, по команде перестраиваться и во всем «весьма по-солдатски поступать». Чтобы приучить кадетов к несению службы, их назначали в караулы «к некоторым честнейшим постам». Во время обеда один из них зачитывал вслух для всех «несколько из артикулов, регламентов и указов, а также из историев или газетов». В свободное от учебных занятий время кадеты купались, загорали, занимались физическими упражнениями, что способствовало укреплению здоровья и чему повышенное внимание уделял директор корпуса.

Кутузов ставил в пример тех, кто хорошо учился. В одном из своих приказов он выражал благодарность личному составу корпуса за отлично проведенные занятия в лагере. «Добрая воля и успехи господ унтер-офицеров, капралов и господ кадетов оправдывает доброе об них мнение с самого начала, да благословит Бог течение их в сем благородном поприще. Надеюсь, что не погубят они в праздности драгоценного времени в классах, но... приобретут знания, нужные благородному человеку во всяком состоянии...» (Кутузов М.И. Документы. – М., 1950. Т. 1. С. 358).

Плохо успевающие кадеты в лагере обязаны были заниматься учебными предметами во время, отведенное для отдыха. В отличие от Бецкого и Ангальта, Кутузов по отношению к кадетам действовал не только методом убеждения, но и принуждения, о чем свидетельствуют его приказы по корпусу: «...Из господ кадет и гимназистов великое число явилось ленивых, которым на поправление успехов даю месяц сроку; ежели и затем окажутся таковые, то унтер-офицеры будут разжалованы, а кадеты наказаны»; плохо успевающих кадетов «за нерадение ни по какому случаю, доколе исправятся, со двора не увольнять, в свободные ж часы приказать заниматься обучением в каморах, а в праздничные дни не отпущать даже и во внутренность корпуса» (Кутузов М.И. Документы. Т. 1. С. 361, 370).

В этот период в корпусе прочно утвердилась классно-урочная система обучения, по которой в классе стали объединять воспитанников одного возраста и приблизительно одного уровня знаний. Перевод кадетов в следующий класс осуществлялся теперь после успешной сдачи экзаменов но определенным дисциплинам. Кроме того, вводились зимние и летние каникулы. На протяжении многих лет совместной учебы класс становился дружной семьей, и это чувство товарищества сохранялось и в дальнейшей службе. Вот как писал об этом выпускник Сухопутного кадетского корпуса, участник Отечественной войны 1812 года Ф.Н. Глинка: «Я имел удовольствие обнять брата моего Григория, служащего в Либавском пехотном полку. Общество офицеров в этом полку прекрасное, солдаты отменно хороши. Объехав несколько полков, я везде находил офицеров, которые принимали меня как истинные друзья, как ближайшие родные. Кто же такие эти прекрасные люди? — спросишь ты. — Общие наши товарищи: кадеты! О! Как полезно общественное воспитание! Никакие уставы, никакие условия общества не могут произвести таких твердых связей между людьми, как свычка ранних лет. Совоспитанники по сердцу и душе встречаются везде с непритворным, сердечным удовольствием...» (Глинка Ф.Н. Письма русского офицера. – М., 1987. С. 7).

Надо отметить, что в соответствии с уставом при назначении кадет после выпуска предписывалось руководствоваться строжайшей беспристрастностью, «несмотря ни на старшинство или службу, ни на прочия какие обстоятельства, но токмо едино суще всякого достоинство и понятие». Еще в самом начале, знакомясь с кадетами, М.И. Кутузов привел их в замешательство, когда сказал, что в отличие от графа Ангальта будет относиться к воспитанникам не как к детям, а как к солдатам. А вот что говорил он, прощаясь с ними уже после выпуска из корпуса: «Господа, вы не полюбили меня за то, что я сказал вам, что буду обходиться с вами, как с солдатами. Но знаете ли вы, что такое солдат? Я получил и чины, и ленты, и раны; но лучшею наградою почитаю то, когда обо мне говорят — он настоящий русский солдат. Господа! Где бы вы ни были, вы всегда найдете во мне человека, искренно желающего вам счастья, и который совершенно награжден за любовь к вам вашею славою, вашею честью, вашею любовью к Отечеству» (Русские мемуары. С. 376).

Михаилу Илларионовичу удалось решить многие вопросы обучения и воспитания будущих офицеров, добиваясь главной задачи — подготовить профессиональных и грамотных командиров пехотных и кавалерийских подразделений, способных противостоять сильной, накопившей боевой опыт французской армии. Его воспитанники впоследствии отлично зарекомендовали себя на полях сражений Отечественной войны 1812 года» (Ю. Галушко, А. Колесников. Исторический справочник. Школа Российского офицерства. – М., 1993).

В Первой Санкт-Петербургском кадетском корпусе существовали Общество любителей российской словесности и один из первых русских любительских театров в 1740-1750-е годы.

Здесь учились писатели А.П. Сумароков, М.М. Херасков, B.А. Озеров. Среди выпускников корпуса были и декабристы Ф.Н. Глинка, А.Е. Розен, К.Ф. Рылеев, В.К. Тизенгаузен. С установлением советской власти первый русский кадетский корпус в 1918 году был упразднен.

Источники: 1, 2

0

2

Первый Кадетский корпус. Меншиковский дворец
Сегодня мы поговорим о доме на Университетской набережной и Съездовской линии. Дом этот всем известен как дворец Меншикова. Но когда-то в нем располагался Первый кадетский корпус, старейшее учебное военное заведение России, считавшееся колыбелью русского офицерства. Это одно из старейших зданий нашего города, построенное в первой четверти восемнадцатого века. Дворец принадлежал первому Санкт- Петербургскому генерал-губернатору князю Александру Даниловичу Меншикову. Сейчас здесь музей истории Санкт-Петербурга первой четверти восемнадцатого века – так он известен большинству петербуржцев. Но сегодня мы поговорим о другой странице из истории этого дворца, о том времени, когда здесь находился Первый кадетский корпус – старейшее военное учебное заведение России, колыбель русского офицерства. Первый кадетский корпус был основан в 1732 году в царствование императрицы Анны Иоанновны для подготовки офицеров из детей русских дворян. Первые полки русской армии были сформированы Петром I совсем недавно, и для армии нужны были офицеры. Мысль о создании корпуса была выдвинута еще в царствование Петра, но осуществить ее удалось уже после его кончины. Основателем корпуса и его первым директором был президент Военной коллегии граф Х. Ф. Миних. Им был составлен доклад Императрице, и она дала указ Сенату об основании в Санкт-Петербурге Корпуса кадетов. Корпус решили разместить во дворце князя Меншикова, хозяин которого к тому времени скончался в ссылке. Помещения дворца стали приспосабливать для нужд корпуса, но парадный подъезд, вестибюль и пять комнат второго этажа, в которых жил хозяин дворца, не тронули. Их сохранили в том виде и с той же обстановкой, какая была во времена Петра I.

17 февраля 1732 года состоялось открытие Корпуса. Собралось пятьдесят шесть подростков из «почтеннейших фамилий» дворянского происхождения, из русских и иностранных семей. Через полгода их было уже более трехсот. Первое время кадеты и жили и учились в Меншиковском дворце. Но скоро дворец стал тесен, и по линии, которая стала называться Кадетской, было построено несколько зданий для размещения жилых и учебных комнат. Сейчас это дома под номером 1, 3, 5 по Съездовской линии. И в основном кадеты жили в этих зданиях. А в самом дворце была церковь корпуса, канцелярия, жили некоторые преподаватели, сохранялись комнаты князя Меншикова, и был музей истории кадетского корпуса. Еще при князе Меншикове за дворцом был разбит большой роскошный сад, который по красоте мог соперничать с Летним садом. В саду было несколько аллей, оранжереи, гроты, статуи, цветники и четыре пруда. Весь сад был поделен между группами кадет для прогулок и обнесен каменной оградой, которая была для назидания расписана поучительными изречениями на русском и иностранных языках, а также на стене была написана хронология исторических событий, которые изучали в классах. По воскресным дням в кадетских садах можно было гулять всем жителям города, «кои порядочно одеты». К саду примыкал плац для военных занятий. В 1898 году на этом плацу состоялся первый футбольный матч, с которого началась история российского футбола. На территории корпуса был построен манеж для упражнения в конной езде, а также кирпичный дом для игры в мяч – первое в России крытое спортивное сооружение. Этот дом сохранился и сейчас находится на территории Университета. Со стороны Кадетской линии во дворе было построено специальное здание лазарета, была также своя аптека в корпусе. Это был целый комплекс зданий Первого кадетского корпуса, кадетский городок на набережной Васильевского острова. Еще во времена князя Меншикова в саду дворца в 1713 году была построена небольшая мазанковая церковь Воскресения Словущего. Ее стройная колокольня заметно возвышалась среди немногих строений Васильевского острова. По воспоминаниям современников, эта церковь была внутри красива, а снаружи проста, что вполне соответствовало старой русской забытой уже пословице «Будь как храм – прост снаружи, богат внутри». Церковь эта ко времени основания Кадетского корпуса уже обветшала, и ее снесли за два года до основания корпуса. В самом дворце была еще одна церковь во имя Благовещения Пресвятой Богородицы, но она была совсем небольших размеров и для корпуса была слишком мала. Для кадетского храма был приспособлен Большой зал дворца, к которому присоединили соседние комнаты и в 1744 году освятили церковь во имя Рождества Иоанна Предтечи. Эта церковь была при корпусе до революции. На стенах храма висели памятные доски с именами погибших в боях выпускников корпуса. Для кадетов лютеранского вероисповедания была устроена небольшая кирха в одном из залов дворца. Программа обучения будущих офицеров была весьма обширная, она давала не только военно-инженерное, но и общее гражданское образование. Преподавали латынь, немецкий, французский и русский языки. Были приглашены гувернеры-иностранцы, которые всегда сопровождали воспитанников и даже спали вместе с ними, дежуря по две недели. Какой национальности был дежурный гувернер, на том языке и говорили кадеты. Поэтому знание языков в корпусе было значительное. Преподавали также предметы общеобразовательные и специальные военные, а также музыку, танцы, архитектуру, верховую езду и фехтование. Из корпуса выходили образованные люди, некоторые из которых потом получили известность. Императрица Екатерина II называла Кадетский корпус «разсадником великих людей». Какие же известные люди учились в этом корпусе? В первую очередь обычно называют писателя Сумарокова, классика восемнадцатого столетия. Многие кадеты увлекались литературой, и это увлечение в середине восемнадцатого века привело к тому, что в корпусе организовалось «Общество любителей русской словесности». Члены общества собирались вместе в своих классных комнатах и спальнях и читали друг другу свои произведения и переводы. Один из них, кадет Сумароков, стал писать трагедии. И на Святках 1749 года члены этого общества очень удачно поставили одну из его трагедий «Хорев», вошедшую потом в ряд классических произведений XVIII века. По воле императрицы Елизаветы Петровны кадеты повторили свой спектакль в царском дворце. Успех превзошел ожидания. Сумароков, тогда уже выпускник корпуса, произведенный в офицеры, был назначен директором первого русского театра. Выпускники корпуса становились известными военачальниками. Это герой войны 1812 года Барклай де Толли. Это фельдмаршал П.А.Румянцев-Задунайский, в память побед которого рядом с корпусом в 1818 году на площади, где сейчас находится Румянцевский сад, был установлен обелиск, на постаменте которого надпись «Румянцова победам». Выпускниками корпуса были поэт и декабрист К.Ф.Рылеев, изобретатель телеграфа барон П.Л.Шиллинг и многие другие известные до революции люди, просто имена их сейчас забыты. В Кадетском корпусе работали многие ученые из Академии наук и из Университета. Один из них, академик Я.Д.Захаров, в 1804 году с корпусного плаца начал первый в России полет на воздушном шаре с проведением научных опытов. Преподаватель физики академик Э.Х.Ленц в кадетском пруду проводил опыты по изучению температуры воды. Преподавал в корпусе путешественник и натуралист Н.Я.Озерецковский.

Возглавляли корпус тоже люди замечательные. Первым директором и основателем корпуса, как я уже сказала, был граф Миних, который после двадцатилетней ссылки уже престарелым человеком вернулся в Санкт-Петербург и посетил основанный им корпус. В середине восемнадцатого столетия директором корпуса был известный реформатор образования и воспитания Иван Иванович Бецкой, который составил устав Кадетского корпуса. В конце восемнадцатого века корпусом управлял Михаил Илларионович Кутузов. Об одном директоре этого корпуса можно прочитать в рассказе Николая Семеновича Лескова «Кадетский монастырь». Этот замечательный рассказ не случайно так называется, ведь в жизни монаха и в жизни военного есть что-то общее: они живут по уставу. И в этом Кадетском корпусе Лесков увидел четырех праведников. Первым из них был директор корпуса генерал-лейтенант Михаил Степанович Перский, который жил при корпусе почти что монахом, и более аскетической жизни в миру было трудно себе представить. Когда он выходил за пределы корпуса, это было событием для кадетов. Они подбегали к окнам и говорили: «Смотрите, смотрите, Михаил Степанович по улице прошел». Он был холост, и на все разговоры о женитьбе отвечал обычно так: «Мне провидение вверило так много чужих детей, что мне некогда думать о собственных». Его любили кадеты, и самым страшным наказанием в Кадетском корпусе во времена его директорства было недовольство Михаила Степановича. Когда он подзывал к себе провинившегося кадета, вытягивал свой длинный указательный палец, касался им лба кадета и говорил: «Дурной кадет», это наказание было страшнее розг. В рассказе Лескова говорится еще о трех праведниках, которые жили в Кадетском монастыре: это эконом Андрей Петрович Бобров, доктор Зеленский и отец-архимандрит, настоятель кадетского храма и духовник кадетов. Этот замечательный рассказ я рекомендую вам прочесть. Для меня было удивительно нахождение могилы Михаила Степановича Перского. На Смоленском православном кладбище на центральной дорожке недалеко от Смоленского храма сохранилась могила этого замечательного человека. На круглой каменной колонне с утраченным завершением можно прочесть едва различимые слова: «Директор Первого кадетского корпуса генерал-лейтенант Михаил Степанович Перский». Он скончался в 1832 году. Неожиданным для меня было то, что это не только литературный персонаж, описанный Лесковым, а реально существовавший человек, похороненный на Смоленском православном кладбище.

Наверное, не все так было гладко и замечательно, как можно подумать на первый взгляд. В середине девятнадцатого века после Крымской войны общественное мнение стало указывать на недостатки воспитания в кадетских корпусах. В девятнадцатом веке корпус жил по уставу, составленному в восемнадцатом столетии, согласно которому в корпус принимались совсем маленькие дети – четырех, пяти, шести лет, которые росли в отрыве от семьи, среди чужих людей, и не все были такими замечательными, как Михаил Степанович Перский. Малолетнее отделение находилось под женским надзором, а потом все жили по режиму военных людей. Маленькие мальчики находились на казарменном положении и были поделены на роты. Был очень ранний подъем, в шесть часов утра уже начинались занятия. Вставали без четверти пять. Это было связано и с тем, что жили, безусловно, по световому дню, освещения не было. Это было закрытое учебное заведение, свидания с родными разрешались только по воскресениям. Срок обучения в корпусе пятнадцать лет. Выходили совсем взрослыми молодыми людьми в двадцать один год. Дисциплина в корпусе была очень строгая, много времени уделялось маршировке, нередко за счет учебных занятий и отдыха. Применялись и телесные наказания. И в 1863 году вышло Высочайшее повеление по преобразованию кадетских корпусов в военные гимназии. Общее образование было отделено от военного. Военное образование теперь давали военные училища.

В этом же году Первому кадетскому корпусу, преобразованному в Первую военную гимназию, было приказано покинуть прежнее помещение, то есть Меншиковский дворец, и перебраться на Петроградскую сторону в помещение Павловского кадетского корпуса на Большой Спасской улице, ныне это улица Красного Курсанта, дом 21. Павловский корпус с Петроградской стороны переехал в здание Меншиковского дворца и был преобразован в Павловское военное училище. Звание кадета и название кадетского корпуса были вовсе упразднены. Военные гимназии просуществовали в России в течение двадцати лет и в 1882 году при императоре Александре III были снова преобразованы в кадетские корпуса, но уже с измененным уставом. И Первый кадетский корпус снова вернулся в свой дом на Васильевском острове. Когда Александр III с императрицей Марией Федоровной посетил Первый кадетский на новоселье, он сказал такие слова: «Я бы не успокоился до тех пор, пока бы не перевел корпус в прежнее здание». Кроме Первого кадетского корпуса был еще Второй кадетский корпус на Петроградской стороне на Ждановской набережной, дом 11. Там сейчас находится Академия имени А. Ф. Можайского. Был Кадетский корпус имени императора Александра II на Итальянской улице, дом 12. Сейчас это здание занято квартирами. Был еще Николаевский кадетский корпус на улице Декабристов, дом 23, а раньше эта улица называлась Офицерской. Там сейчас находится Военное училище имени Фрунзе. В других городах России тоже были кадетские корпуса. Отметим в скобках, что партия кадетов не имеет никакого отношения к кадетским корпусам. Это была партия конституционных демократов, которая образовалась после революции 1905 года и ставила своей задачей преобразование России без революции путем социальных реформ. Конституционные демократы – первые буквы этих слов дали название партии: Ка-Де, партия «кадетов», но когда писали название партии, то всегда писали «кадеты» в кавычках. Само слово кадет происходит от французского слова «каде», что означает младший, и относилось к мальчикам, будущим офицерам. Великий князь Константин Константинович в марте 1900 был назначен Главным начальником военных учебных заведений. И с этим назначением жизнь кадетов изменилась к лучшему. Уважение к личности кадета стало основным принципом воспитания. Константин Константинович часто бывал в корпусах, особенно любил Первый кадетский корпус. В число кадетов этого корпуса был зачислен его старший сын князь Иоанн Константинович, который посещал занятия в корпусе и некоторое время жил вместе с кадетами в корпусе. Многих воспитанников великий князь знал по имени и фамилии. Кадеты не боялись его как начальника, а уважали и любили. Константин Константинович по-отечески относился к кадетам, его даже называли «отцом всех кадет». Известен такой случай. Когда один кадет, исключенный из корпуса за нарушение дисциплины, пришел на прием к Константину Константиновичу в Павловский дворец, где он тогда жил, но швейцар не пустил мальчишку, и тогда исключенный кадет, не долго думая, залез по дереву в окно кабинета Великого князя. Великий князь узнал кадета, расспросил его и сказал: «Что же ты теперь думаешь делать?» «А думать будете Вы, Ваше Императорское Высочество», – ответил кадет. Константин Константинович подумал, и мальчика восстановили в кадетском корпусе. Потом он стал офицером и погиб при защите Отечества в годы Гражданской войны. Известен и другой случай, когда великий князь заступился за 13-летнего воспитанника Полтавского кадетского корпуса Мишу Максимовича. Этот кадет во время парадного марша в строю перекрестился на храм, мимо которого шли кадеты, нарушив этим устав. Об этом проступке было доложено Великому князю, но наказание было заменено похвальным отзывом. И этот провинившийся кадет стал потом святителем Сан-Францисским Иоанном (Максимовичем), причисленным ныне к лику святых. Константин Константинович установил такую традицию, что каждый вновь поступивший кадет получал в подарок Новый Завет, в который был вклеен лист с дарственной надписью и со стихами Великого князя Константина Константиновича Романова. У меня в руках книга Нового Завета издания 1914 года, которая является реликвией моей семьи. Во время Блокады моя бабушка, попав под сильный обстрел, во время которого она уже не надеялась остаться живой, дала такой обет Богу, что если она останется жива, то поменяет кусочек блокадного хлеба сто двадцать пять грамм на Евангелие. Тогда на рынке за кусочек хлеба можно было поменять все. И бабушка поменяла хлеб на Новый Завет, и достался как раз тот экземпляр, который дарили кадетам в кадетских корпусах со стихами Великого князя Константина Константиновича. На вклеенном листочке написано «Кадету первого класса второго отделения Алексею Васильеву». Кто был этот кадет, я не знаю. Но стихи Великого князя написаны на этом листочке. Вот эти стихи: Пусть эта Книга Священная спутница вам неизменная, Будет везде и всегда. Пусть эта Книга спасения вам подает утешение В годы борьбы и труда. Эти глаголы чудесные, как отголоски небесные Грустной юдоли земной, Пусть в ваше сердце вливаются, и Небеса сочетаются С чистою вашей душой. Нужно еще сказать, что во время Первой мировой войны на фронте воевали пять сыновей великого князя (у него всего было девять детей) и его зять – муж старшей дочери князь Багратион-Мухранский. Отсрочки им великий князь не сделал. Из семьи погибли двое: сын Олег Константинович и муж дочери князь Багратион. А в 1918 году трое его старших сыновей, князья Иоанн, Игорь и Константин погибли в одной шахте в Алапаевске вместе с Великой княгиней Елизаветой Федоровной. А сам Великий князь умер, слава Богу, в 1915 году еще до революции. В Кадетском корпусе были свои традиции. Большое значение придавалось празднованию юбилейных дат корпуса. В 1832 году отмечали 100-летие корпуса, и это праздновалось всем городом. Праздничный парад состоялся рядом с корпусом на площади у обелиска в память побед фельдмаршала Румянцева – выпускника Первого Кадетского корпуса. Командовал парадом Император Николай I на белом коне, который очень благоволил корпусу. После парада был отслужен молебен в церкви корпуса и освящено полковое знамя. Кадеты были приглашены на обед в Зимний дворец и на спектакль Эрмитажного театра. На следующий день в кадетском корпусе был дан бал. 150-летие корпуса в1882 праздновалось скромно, так как в это время кадетские корпуса были упразднены. Но многие выпускники собрались вместе на товарищеский обед. Но зато 175-летний юбилей, 17 февраля 1907 года праздновался очень значительно. Празднование проходило в Царском Селе, куда накануне юбилея приехали кадеты. Праздничный парад состоялся в присутствии Государя императора Николая II, императриц Марии Федоровны и Александры Федоровны. Присутствовали многие Великие князья и конечно Константин Константинович, его сыновья Олег, Игорь и Константин находились в строю вместе с кадетами. После парада все были приглашены на завтрак в царский дворец. А на следующий день в Первом кадетском корпусе был концерт, подготовленный кадетами, и был дан бал, который длился до четырех часов утра. Народу собралось так много, что теснота помешала провести танцы с теми затеями, которые были приготовлены. Для гостей корпуса был приготовлен сюрприз. Классные комнаты и залы были обращены в богато убранные гостиные для прогулок публики. В одном из залов был устроен зимний сад с деревьями в кадках, с садовыми дорожками и скамьями. Благоухали среди зимы клумбы с цветами, в пруду плавали золотые рыбки. Это была последняя юбилейная дата корпуса. После революции эти здания остались на своем месте. А вот кадетские корпуса были упразднены, так как в 1918 году была ликвидирована царская армия, и были закрыты все кадетские корпуса. В актовом зале корпуса в июне 1917 года состоялся Первый всероссийский съезд рабочих и солдатских депутатов, на котором выступал Ленин. Этот съезд запечатлен на картинах советских художников. На здании корпуса и сейчас висит мемориальная доска, напоминающая об этом событии. И тогда же Кадетскую линию переименовали в Съездовскую в честь этого события. В здании Первого кадетского корпуса разместились курсы Рабоче-крестьянской Красной армии, потом военно-политические курсы имени Энгельса, некоторое время тут был музей Арктики. И в главном здании корпуса в Меншиковском дворце были советские учебные заведения. В 1981 году после многолетней реставрации открылся Меншиковский дворец – музей, в котором хорошо отражена история Санкт-Петербурга первой трети восемнадцатого века. Истории Первого кадетского корпуса, который сто восемьдесят пять лет находился здесь, посвящено лишь два небольших стенда, до которых чаще всего экскурсия не доходит. И очень часто сейчас, когда разговор заходит о кадетах, о первом кадетском корпусе, то даже от старых петербуржцев можно услышать вопрос: «А где это?»
Источник

0

3

А вот здесь, собственно, можно почитать исторический очерк о периоде графа Миниха:

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

0

4

Кадеты, гардемарины, юнкера. Мемуары воспитанников военных училищ XIX века

К. Зенденгорст
Из воспоминаний
Первый Санкт-Петербургский кадетский корпус. 1813–1825 годы

[/…В царствование Александра I военно-учебные заведения находились под покровительством цесаревича великого князя Константина Павловича как главного начальника Пажеского и всех кадетских корпусов. Отечественная война 1812 года и заграничный поход 1813 и 1814 годов, в которых цесаревич принимал непосредственное участие, отвлекали его от любимых занятий. В 1816 году цесаревич был назначен главнокомандующим польской армией и отправился в Варшаву; бывшие корпуса состояли под непосредственным начальством гг. директоров, без всякого над ними контроля.
При вступлении моем в заведение семилетним ребенком, в 1813 году, директором 1-го кадетского корпуса был генерал-лейтенант <Федор Иванович> Клингер, весьма угрюмый и суровый человек. Не отличаясь «мягкосердием», Клингер был неумолимо строг с кадетами; снисхождение и ласковое обращение с питомцами были чужды его сердцу; дети боялись его. В продолжение девятнадцатилетнего управления корпусом (с 1801 по 1820 год) генералом Клингером не было сделано никаких улучшений ни в нравственном, ни в физическом и ни в учебном воспитании кадет; то было время какой-то безжизненности в корпусе. Кроме того, Клингер, как ученый, занимал почетные должности и по женским учебным заведениям; но как иностранец не желал выучиться русскому языку, который не мешало бы ему знать как директору учебного заведения в России; с кадетами Клингер объяснялся на французском языке, а инспектор классов переводил нам по-русски; отдавая приказание заключить виновного кадета в тюрьму[5], Клингер говорил: На турма ево. Вот все, что он мог сказать на русском языке. <…>
Малолетнее отделение, состоявшее в то время при 1-м кадетском корпусе, было разделено на 6 камер, под управлением дам. <…>
В корпусе были тогда открытые галереи, по которым дети должны были проходить из дортуара в столовую, из столовой в классы, из классов в залу. Зимой, в 20 градусов слишком мороза, прогулки эти по галереям были довольно ощутительны и неприятны, тем более что одежда наша была легкая: суконная куртка с брюками, башмаки и нитяные чулки, голова и шея открытые, о наушниках и перчатках не было и помина; в этом костюме летом жарко, а зимой — холодно. Наши камерные дамы, сопровождая нас по утрам из дортуара в столовую, чтобы подкрепить наши детские силы габерсупом, надевали зимой меховой салоп и теплый капор, а кадеты в означенном костюме следовали за ними в должном порядке — попарно, маленькие впереди.
Полы были окрашены только в лазарете; в зале и дортуарах были простые, и мылись едва ли один раз в неделю. В рекреационной зале был один стул для дежурной дамы, небольшой ларь для наших нянек, и затем положительно — никакой другой мебели.
Всякий может себе представить, что происходило в этой зале при сборе не менее 150 человек детей, которые ходили, бегали и резвились; дежурная дама, по снисхождению к детям, довольно долгое время терпела шум и гам кадет и, наглотавшись пыли досыта, наконец призывала нас садиться, и мы располагались на полу — по-азиатски.
Вместо чаю нам давали поутру тарелку габерсупу с хлебом, а в четыре часа пополудни небольшую булку и стакан невской воды; о прочей пище не буду распространяться, скажу только, что в то время кадеты нередко заболевали скорбутом.
По методе тогдашнего воспитания розги были необходимое и естественное средство для исправления детей в их нравственности. На этом основании наши камерные дамы не упускали случая употребить это материнское наказание, нередко и за маловажные детские шалости. M-me Бертгольд, как директриса, наказывала детей за особые важные проступки — эти экзекуции производились в классах, и после наказания кадет был обязан, со слезами на глазах, поцеловать руку m-me Бертгольд и поблагодарить ее. Домашние наказания производились собственноручно нашими дамами, как мать наказывает своего непослушного и капризного ребенка-сына; следовательно, об этом знали только наши камерные товарищи, которые не выносили из избы сора, потому что между кадетами была примерная дружба и товарищество, которое не изменялось и не прекращалось вне корпусных стен. Публичное наказание m-me Бертгольд чрезвычайно оскорбляло наше детское самолюбие — оно производилось служителем, состоявшим при отделении.
Пробыв шесть лет в малолетнем отделении, я был переведен в роты, в 1819 году, в числе пяти кадет удостоился поступить в гренадерскую Его Высочества цесаревича роту[6]. В то время капитаном той роты был Карл Карлович Мердер (впоследствии попечитель ныне благополучно царствующего государя императора <Александра Николаевича>).
По какому случаю рота эта называлась Его Высочества цесаревича? Расскажу, что слышал по этому предмету.
По рассказам стариков-очевидцев, во время посещения императором Павлом Петровичем бывшего Шляхетного кадетского корпуса Его Величество уронил палку или трость (с каким-то умыслом); один из кадет того корпуса подбежал тотчас и, подняв трость, имел счастье вручить Его Величеству; тогда император Павел Петрович сказал: «Повелеваю этому корпусу именоваться Первым кадетским корпусом, и сыну моему, цесаревичу Константину, — шефом гренадерской роты этого корпуса».
В первый день нашего перевода К. К. Мердер обласкал нас и пригласил к себе, где провели мы несколько часов в кругу его доброго семейства.
Пища в ротах в то время была улучшена: поутру вместо чаю давали кадетам две булки; обед состоял из трех, а ужин — из двух блюд. Одежда была следующая: двубортный мундир с золотым галуном по воротнику и на обшлагах и серые брюки с крагами. Эти солдатские краги из толстой кожи и дурно пригнанные портили ноги кадетам; просидеть в них восемь часов в классах была настоящая мука или пытка, потому что ноги делались от краг как будто налитые свинцом.
В корпусе в то время не было никаких гимнастических упражнений, кадеты делали весьма мало моциона, и вследствие этого, несвойственного юношеским летам костюма у многих кадет болели ноги и делались кривыми. У нас в корпусе был тогда кадет Кирхохлан, привезенный из Греции; у него болели ноги до такой степени, что он едва передвигал их; всходить на лестницу и спускаться с нее ему было чрезвычайно трудно, потому что у него не сгибались ноги; ходьба его из дортуара в столовую, в залу, в классы и обратно продолжалась в каждый конец едва ли не более как по десяти или пятнадцати минут, а потому он всегда и всюду опаздывал. Зимой, во время больших морозов, из жалости к нему два сильных кадета брали Кирхохлана под руки и, подняв на воздух, несли его в таком положении ускоренным шагом. Несмотря на такое болезненное состояние ног у Кирхохлана, он носил с прочими кадетами солдатские краги; наконец корпусное начальство сжалилось над ним и только в последнее время пребывания его в корпусе приказало сшить ему серые брюки — без краг; по вышеизложенным обстоятельствам, родные Кирхохлана должны были взять его из корпуса. <…>
Инспектором классов Первого корпуса был генерал-майор Михаил Степанович Перский <…>. Ласковое обращение с воспитанниками, неусыпные труды и заботы об умственном нашем образовании приобрели М. С. Перскому всеобщее уважение и искреннюю признательность кадет. <…>
Считаю нелишним также упомянуть здесь о бывшем старшем докторе статском советнике Зеленском и передать его странности, происходившие будто бы вследствие душевной его скорби о потере нежно любимой им жены.
Доктор Зеленский, делая визитацию по лазарету, если замечал, что некоторые из больных, желая остаться лишний день в лазарете, выказывали ему жалкую и страдальческую физиономию, он озадачивал тех кадет следующими словами: «Гримасы не делать и стоять предо мной как пред Иисусом Христом! Бог, Ломоносов и я! Возьму за пульс — все узнаю; о чем думаешь — узнаю!» Такие выходки доктора Зеленского не следовало считать признаком умственного его расстройства (как предполагали другие), но были не что иное, как шутки, употребляемые им с теми кадетами средних классов, которые своим притворством намеревались обмануть его. Зеленский был очень добрый человек и любил кадет; когда бывали труднобольные, то он находился в лазарете почти безвыходно, оказывая им всевозможные медицинские пособия, дабы облегчить их страдания; многие из них выздоравливали, обязанные вполне искусству и неусыпному за ними ухаживанию доктора Зеленского.
Теперь я должен говорить о весьма неприятном предмете — о взысканиях, которым подвергали кадет за их проступки; постараюсь, сколько возможным, быть кратким. <…> За важные проступки виновные кадеты были заключаемы в тюрьму на неделю и более (место заключения кадет, как я объяснял выше, не называлось «карцером»). По рассказам кадет, находившихся в заключении, эта тюрьма состояла из небольшой отдельной комнаты, куда проникал слабый свет чрез небольшое окошечко с железной решеткой; в ней находились кровать и стол, прибитые к полу; кровать без соломенника, а вместо подушки были прибиты доски в наклонном положении; с виновного снимали мундир и надевали солдатскую шинель, и он находился на пище св. Антония: на хлебе и воде. Когда оканчивался срок заключения, ротный командир приходил в тюрьму, сопровождаемый четырьмя служителями с пучками розог, и заключенный подвергался жестокому телесному наказанию, всегда тщательно скрываемому от кадет. <…>
Русская пословица говорит: «С одного вола двух шкур не дерут!» — но корпусное начальство ее не придерживалось: за каждый сколько-нибудь важный проступок виновный кадет почти постоянно подвергался двум, а иногда и трем наказаниям.
Кадеты, испытавшие телесное наказание, рассказывали, будто бы розги «вымачивались в воде», чтобы сделать наказание более «чувствительным». Если допустить справедливость таких рассказов, то, по всей вероятности, это делалось без ведома ротных командиров, самими служителями, так как между ними были очень грубые и жестокие люди; исполняя обязанность «палачей» при экзекуциях, они секли кадет без всякой к ним жалости.
Такое жестокое и позорное для благородного юношества телесное наказание, оскорбляя врожденные благородные и возвышенные чувства, озлобляло многих кадет до невероятности, так что при наказании некоторые из них с твердым и истинно рыцарским характером, дабы не кричать и скрыть боль от наказания, или, лучше сказать, чтобы пересилить эту боль, кусали до крови свои пальцы! Это не вымысел, но факт, который я могу объяснить лично и назвать их по фамилии.
В 1819 году генерал-адъютант императора Александра I, граф Петр Петрович Коновницын, был назначен главным директором Пажеского и других кадетских корпусов, Дворянского полка и Императорского Царскосельского лицея с принадлежавшим ему пансионом, а в 1820 году генерал Клингер, по прошению, уволен от звания директора 1-го кадетского корпуса. Вместо его директором 1-го корпуса назначен инспектор классов генерал-майор Перский, с оставлением при прежней должности.
С назначением <…> Коновницына, в корпусе все переродилось и изменилось к лучшему. <…> Какая-то невидимая сила руководила поступками кадет: мы старались быть благонравными, послушными, и все делалось без приказаний и напоминаний со стороны корпусного начальства; граф Коновницын был в состоянии сделать такой счастливый «переворот» во всех корпусах.
Если посещения графа Коновницына бывали во время сбора кадет в саду или в зале, то всякий спешил навстречу любимому начальнику, а в малолетнем отделении дети окружали графа Коновницына как нежно любимого отца и положительно заграждали ему дорогу; каждый желал удостоиться ласки или услышать приветливое слово от графа. Таковые сцены были довольно продолжительны, так что директор корпуса, сопровождавший графа Коновницына, должен был просить детей дать дорогу пройти графу.
Это счастливое время продолжалось только три года. Летом 1822 года разнеслась в корпусе плачевная весть о смерти графа Коновницына; в то время граф с семейством жил на даче, где последовала его кончина. Отпевание тела графа Коновницына совершалось в церкви 1-го кадетского корпуса, и при выносе гроба многие из бывших кадет пролили непритворные слезы о потере всеми уважаемого начальника и незабвенного воспитателя! <…>
После умершего графа Коновницына главным директором Пажеского и всех кадетских корпусов, а также и Царскосельского лицея назначен генерал-адъютант граф Павел Васильевич Голенищев-Кутузов, родственник князя Смоленского.
Я считаю не лишним передать некоторые сведения о впечатлениях о бывшем наводнении в Петербурге 7 ноября 1824 года.
В тот день, с раннего утра, по случаю чрезвычайно сильного ветра с моря, вода в Неве начала прибывать с неимоверной быстротой, так что с 9 часов утра она выступила из берегов, затопив все низменные места в городе и по окрестности. Из первого верхнего класса, расположенного в среднем этаже, против корпусных ворот, где я провел все утро 7 ноября, в отворенную калитку можно было видеть постоянно возраставшую прибыль и быстрое течение воды по улице или 1-й линии Васильевского острова <…>.
По окончании классов в 11-м часу вода ворвалась в корпусный сад и во двор, сорвав все ворота с невероятной силой, вместе с толстыми железными крючьями. Вода бушевала целый день со страшной яростью, разрушая и истребляя до основания все встречающиеся ей на пути сколько-нибудь слабые преграды.
При этом общем бедствии нижний, жилой этаж в Первом корпусе, а также подвалы и кладовые со съестными припасами (частью спасенными) были затоплены водой; по этому случаю наш ужин в тот день состоял из остатков от обеда, но зато было вдоволь хлеба и булок. Впрочем, того же дня вечером мы чрезвычайно обрадовались, увидев из окон, что <…> начал ходить народ с фонарями, по чему можно было заключить, что вода сбыла; с этим радостным чувством кадеты легли спать, но многие из наших бывших товарищей провели ту ночь с душевным беспокойством, вспоминая о своих родных, живших в Галерной <улице> или в других, более низменных частях города, в которых бывшим наводнением произведены весьма значительные, страшные опустошения[7].
В ту зиму кадеты не были увольняемы в домовый отпуск даже на праздники Рождества Христова, в том внимании, что многие из их родных и знакомых, по бедности, оставались жить в сырых домах, бывших затопленными наводнением, а потому посещение родных в сырых их жилищах могло иметь вредное влияние на здоровье воспитанников. <…> При этом общем бедствии в корпусе, благодаря Бога, не было особенных несчастных случаев, даже все наши верховые лошади были спасены; но по случаю повреждений в манеже и мокрой земли в оном, а затем замерзшей от морозов, кадеты высших классов на долгое время были лишены единственного удовольствия в корпусе — верховой езды.
В 1825 году я удостоился быть представленным в офицеры и высочайшим приказом, состоявшимся в 28 день апреля, произведен в прапорщики, с определением на службу в 1-й пионерный (ныне саперный) батальон…
Зенденгорст К. Первый кадетский корпус в 1813–1825 гг. Из воспоминаний бывшего воспитанника // Русская старина. 1879. Т. 24. № 2. С. 305–316.

Н. А. Крылов
Кадеты сороковых годов
Первый Санкт-Петербургский кадетский корпус. 1840-е годы

…До 11 лет я рос в деревне, среди множества дворовых мальчишек, на полной воле. Постоянно борьба, бабки, кулачки, купанье, беганье и вообще развитие той физической силы, для которой теперь придумываются целые системы.
В 1841 году мать моя привезла меня в Петербург, где меня с помощью большой протекции зачислили экстренным кандидатом в 1-й кадетский корпус. В этот корпус принимали только потомственных дворян, родители которых не ниже полковничьего чина.
В корпус меня отвез мой дядя, генерал < Владимир Иванович> Панаев. Он представил меня в неранжированную роту к капитану Михаэлю, который его расспрашивал, под чьим я руководством воспитывался дома, под женским или под мужским.
«Это для того, — пояснял Михаэль, — чтобы знать, обращаться ли с ним мягко, по-женски, или быть иногда суровым и требовательным».
Дядя когда-то сам был кадет, понимал, что если в роте 200 шалунов, то нельзя различать, с которыми обращаться по-женски и с которыми — по-мужски. Видел только, что Михаэль желает втирать очки как родителям, так и своему начальству.
В Петербурге некоторое время мне пришлось жить у моих бабушек Воиновых, бывших фрейлин двора Екатерины II. По праздникам к бабушкам приходили их родственники кадеты, которые и подготовляли меня в корпус. Они мне говорили, что сначала ко мне, как к новичку, будут приставать и бить меня, но чтобы я отнюдь не жаловался, а всегда сам расправлялся: «Прямо в нос кулаком, чтобы кровь пошла!»
Учили меня и тому, что если кто передо мной нашалит что-нибудь и меня начальник будет спрашивать, кто это сделал, то говорить: «Не знаю». Если будут сечь или морить голодом, то все-таки никогда «не выдавай товарища». Крепко засели мне эти уроки в памяти, и я поступил в корпус с хорошей подготовкой.
Неранжированная рота была переполнена, все кровати были заняты, и поэтому меня поместили в отдельной комнате вместе с черкесами, которых было человек двадцать в лезгинских и черкесских нарядах. Кровать мне отвели рядом с сыном Шамиля, знаменитого имама и воителя на Кавказе. Шамиль был переведен в 1-й кадетский корпус из Александровского малолетнего корпуса, который помещался в Царском Селе. В малолетнем корпусе он пробыл более года, научился говорить по-русски и усвоил кадетскую жизнь: лгать начальству, заступаться за товарищей и своих не выдавать. Словом, был он кадетом обстрелянным и взял меня под свое покровительство. Он обладал силой и кошачьей ловкостью, обижать меня не давал и очень быстро спроваживал тех озорников, которые намерены были приставать ко мне, как к новичку. Дрался он отлично и руками, и ногами; а когда его одолевали, то другие черкесы охотно за него заступались. <…>
Хотя игра и возня достаточно удовлетворяли накопленную энергию, но мне все-таки хотелось показать, что я не сплошаю и на деле, если ко мне кто-нибудь будет приставать. Присмотра за нашей комнатой почти не было; унтер-офицеры к нам назначались из старших рот, где они и проводили свое свободное время, а дежурный офицер редко заглядывал к нам. Удобств обижать новичка было много, но все-таки ко мне не приставали, так что мне это стало надоедать.
Раз проходит близко возле меня какой-то кадетик, я его толкнул локтем, он обернулся и назвал меня галанцем — так называли тех новичков, которые еще не успели надеть кадетскую курточку и ходили в своем платье. За слово «галанец» я его — по носу! Кровь пошла, и он побежал жаловаться дежурному офицеру. Подошел ко мне дежурный, я испугался, не знал, что говорить, но выручил Шамиль, он сказал дежурному, что Молчанов меня бил и щипал, а я нечаянно толкнул его в нос. Молчанова выпороли, а мне сказали, чтобы я сам не расправлялся, а если кто будет меня обижать, то чтобы я жаловался.
Молчанов не только не имел на меня никакой злобы, но еще сказал мне спасибо за то, что я его произвел в «ефрейторы». Оказалось, что в неранжированной роте не считался тот кадетом, которого ни разу не высекли. Первая порка производила в «кадеты», вторая — в «ефрейторы», третья — в «унтер-офицеры» и т. д., возвышаясь в чинах; иные в год и в два, не имея 12 лет от роду, доходили до «фельдмаршала», то есть были 18 раз высечены <…>. Это производство особенно продвигалось у тех кадет, которых приводили в корпус из провинций, оставляли на полное попечение начальства и у которых никого в Петербурге не было, и они не ходили «со двора», как у нас называли отпуски домой.
Разумеется, были и такие, которых никогда не секли: одних потому, что они учились и вели себя безукоризненно, другие были скрытны и осторожны, а третьи до такой степени хитры, ласковы и выдержанны, что на них не поднималась рука даже у Михаэля. <…>
Всем кадетам запрещено было держать деньги при себе; они должны были держать деньги у ротного командира Михаэля. Если кому-нибудь хотелось купить лакомство или перочинный ножик, карандаш, бумагу и другие дозволенные предметы, то Михаэль покупал всегда сам и всегда за двойную цену. <…> Понятно, что ни сами кадеты, ни их родственники протестовать не смели; а некоторые богатые родители нарочно давали деньги Михаэлю для своих сыновей, чтобы он с ними не был жесток, и эти подачки действовали настолько явно, что мальчуганы в 10–12 лет постоянно хохотали над своим ротным, называя его «жидом».
Другой доход от кадет-новичков было их партикулярное платье, обувь и белье, эти предметы не возвращались, если новичка оденут во все казенное. Ежегодно поступало в неранжированную роту более сотни новичков; каждого из дома старались отпустить во всем новеньком и лучшем, и все это оставалось у Михаэля. Казенное платье надевалось в отпуск тогда, когда новичок научится делать фронт перед офицерами. Этому новичков учили тотчас же по вступлении в корпус.
Замечательно, что начальство сороковых годов смотрело на Михаэля как на примерного воспитателя, а офицеры старших рот при откровенных разговорах с взрослыми кадетами относились к Михаэлю с отвращением. <…> Но показная сторона неранжированной роты была образцовая; кадеты маршировали и равнялись так, что не уступали Преображенскому полку. Но зато с какою радостью каждый переходил в строевые роты, чтобы больше не видать Михаэля и всех дел его! <…>
Во 2-й роте кадеты не говорили, что они попали из огня в полымя, а говорили, что они попали от лисицы к волку. Аргамаков был молодчина собой, но грубый <…>, злой, мстительный и жестокий. Казалось, что он наслаждался, когда кровь брызжет из-под розог. Во 2-й роте кадеты были в возрасте от 11 до 13 лет, и им запрещено было давать более 25 розог. Но эта четверть сотни под руководством ротного командира Аргамакова равнялась плетям и кнуту при торговых казнях уголовных преступников.
Первая экзекуция, в которой мы познакомились с его манерой сечь, производилась над кадетом Барановым за то, что он нагрубил учителю рисования Зайцеву. Грубость состояла в том, что он на какое-то замечание Зайцева сказал: «Ах, чтобы эти модели сгорели!» Надо сказать, что тогда рисование с картонных моделей только что вводилось; Зайцев был сторонником рисования с натуры, и эта фраза его огорчила так, что Баранова пришлось наказать публично перед классом.
Экзекуция была назначена в такой-то день, в час рисования, чтобы вполне удовлетворить учителя Зайцева. Наш класс не только что успел сговориться, как каждому действовать, но мы имели время даже и прорепетировать всю эту комедию. Первые ряды должны были стоять и только всхлипывать, как бы удерживая слезы; сзади должны были все плакать, а в середине класса кадет Суслов должен был упасть в обморок после десятого удара. Если это порку не остановит, то после следующих пяти ударов в обморок должен был упасть кадет Нудольский, отъявленный шалун, которого секли каждую неделю.
Зайцев явился в класс, и этот добрый человек считал себя виноватым перед Барановым, так что мы Зайцева утешали, что это ничего не значит. Вошел Аргамаков, внесли скамейку и розги; вызвали Баранова: «Ложись!» В то время, когда Баранов раздевался, Зайцев подошел просить за него, на что Аргамаков грубо ответил, что он нарушил дисциплину и тут не может быть никакого снисхождения.
Баранов лег. Аргамаков приказывает солдатам: «Пореже! Покрепче, кончиками да по ляжечкам!» Пучки свистнули, кровь брызнула… Мы по уговору стали всхлипывать, а сзади плакать… «Стой! — скомандовал Аргамаков солдатам. — Смирно! Это что за слезы? Всех перепорю! Валяй!.. Крепче! Крепче! Реже!.. Стой. Там опять кто-то хнычет? Молчать! Смирно!» Водворилась тишина. «Бей!..»
Суслов почему-то в обморок не упал, а Нудольский так дурно симулировал обморок, что его тут же выдрали. Баранов из молодечества не кричал и не пикнул, как будто не его секли. За это молодечество ему сбавили 2 балла из поведения. <…>
В 1-й роте был отделенный офицер Крылов, который и прежде с кадетами обращался, как с кантонистами, а тут уже превзошел все меры. Он носил кличку «свирепый», и в виде предупреждения ему часто кричали это слово, но его придирки и грубость не унимались. Раз осенью он был дежурный по роте и в то время, когда кадеты ложились спать, он кого-то из кадет громко обозвал дураком и кантонистом. Это взорвало всю роту, и со всех сторон к нему в ответ полетело: «Сам ты дурак! Свирепый! Вон из корпуса!» — и другие возгласы. Начали стучать табуретами, стучать по столам, и брань к нему летела очень дружно со всех сторон. На его команду: «Смир-но!» — отвечали хохотом и свистом. Словом, бунт был в полном разгаре.
Он послал за дежурным по корпусу капитаном Икскулем; его кадеты любили, и при нем все утихло. По Петербургу разнесся слух, что в 1-м кадетском корпусе бунт, что в одного офицера бросали табуретками, проломили голову, сломали руки и другие сплетни. Как доложили государю Николаю Павловичу, мы не знали, но только со всей роты сняли погоны, запретили пускать в отпуск и принимать родных. <…> Через месяц приехал государь, обошел гренадерскую роту, подошел к дверям 1-й роты, повернул от нее и сказал: «Это большая лужа, ее обойти нужно!» — и так как ему все ходы и галереи корпуса были хорошо знакомы, то он и прошел прямо в 3-ю роту. Порядком в корпусе остался доволен, распустил всех со двора <в отпуск>, кроме 1-й роты, а через неделю пришло прощение и 1-й роте, которой возвратили погоны.
Чтобы не давать кадетам поблажки, все осталось как бы по-старому, но по всему видно было, что офицерам было внушено смягчить свой нрав, и они стали вежливее. Затем стали время от времени обновлять начальство. <…>
Старый кадетский дух в строевых ротах главным образом поддерживался смешением всех возрастов в младших классах. Неспособные к наукам, но прекрасные фронтовики держались в корпусе, чтобы украшать фланги и первую шеренгу. Двадцатилетние молодцы в классах рядом сидели с двенадцатилетними кадетами, зубрили ту же таблицу умножения и внушали ухарство, молодечество и правило: «Один за всех, и все за одного».
Начальство не умело различать резвость от шалости, а шалость от проступков и пороков. Бегать, играть, резвиться — значит шалить, а за шалость надо сечь, и секли. Между дежурными офицерами, то есть воспитателями, находились и умные головы, но тон всему давал батальонный командир, полковник Вишняков. При нем директор генерал <Павел Петрович> Годейн не значил ничего, и кадеты про него рассказывали только анекдоты, которые характеризовали его рассеянность.
Например, дежурный ему докладывает: «Такой-то кадет умер».
«А! Под арест, под арест его!»
«Он умер, ваше превосходительство!» — более внушительно докладывает дежурный.
«Ну так высечь, высечь!»
«Не прикажете ли похоронить? Он скончался».
«А! Похоронить, похоронить!» <…>
Раз Годейн жестоко обманулся. Был весь кадетский отряд в Ропше[29], куда привели кадет для парада и освящения знамен. Биваки были расположены в густом дворцовом парке; горели костры, дождь пронизывал до костей, ночь была темная, никто не спал. Кто-то из юнкеров Артиллерийского училища, подражая голосу государя, стал произносить команды: «По первому взводу! Справа в колонну стройся!» Голос артиллериста раздавался на весь парк, и выходило очень похоже на команду государя.
Вдруг из темноты парка раздается голос Николая Павловича: «А кто это меня там передразнивает? Поди сюда!»
Все переполошилось; Годейн побежал на голос, чтобы показаться государю. В это время с другой стороны тот же голос: «Поди сюда, не бойся! Ты передразниваешь хорошо! Поди сюда!»
Годейн бросился в другую сторону; но голос государя раздается уже с третьей стороны. Оказалось, что это кадет Первого корпуса Покатилов взбудоражил весь отряд. Начальство, разумеется, не узнало имени кадета, который перебегал с места на место и великолепно подражал государю.
Все озорство кадет старого закала происходило в этом роде. Среди товарищей не поощрялось ни пьянство, ни карты; но грубость за грубость и дерзость за дерзость офицера считались молодечеством. Большинство дежурных офицеров действительно было никуда не годно; но и при этом кадеты все-таки на них не жаловались, а когда офицер напьется пьян, так старались скрыть его от начальства. Так, помню, поручик Чернов где-то лишнее хлебнул, на походе его разобрало, ноги стали переплетаться, качался из стороны в сторону и вообще шел, как сапожник. Но как только начальство подходило близко, то кадеты инстинктивно смыкались возле Чернова и окружали его таким тесным кольцом, что начальство не могло заметить пьяного. <…> Странным кажется, что при той заботе о войсках, на которых основывали все величие России, для подготовки офицеров в эти войска выбирали таких тупых воспитателей, что память воспроизводит только уродство. Из тридцати начальников 1-го корпуса хорошее впечатление на всю жизнь оставили пять-шесть человек, не больше.
Совершенно иное впечатление оставили учителя. Их у нас было шестьдесят человек, и из этого числа бесполезных и вредных не насчитывается и десятка. Да и этот десяток относится к французам-барабанщикам и к немцам-колбасникам, как кадеты их называли. <…> Они так учили, что под их руководством забывали языки и те кадеты, которые говорили на иностранных языках дома, до поступления в корпус.
Из русских учителей остались в памяти:<…> физик Чарухин, редкостный преподаватель по умению вести дело и по любви к своему предмету; историк Макен, который кроме официальной истории о Французской революции умел дать кадетам понятие и о пользе революции для блага народов. Если принять во внимание, что это было во времена наистрожайшей цензуры 1849–1850-х годов, то невольно проникаешься уважением к этому учителю, который рисковал своей карьерой, но не решался врать и морочить юношей, вверенных ему для познания истины. Из математиков были Герман, Кирпичев и Паукер, впоследствии министр путей сообщения. Первые двое были полезные учителя, а Паукер хотя и знаменитый математик, но не мог догадаться, что надо учить так, чтобы его класс понимал. <…>
Ну, чтобы не отвлекаться в сторону, направлюсь опять к кадетской жизни. Вся мудрость кадета в классах сосредотачивалась на том, чтобы познать слабую сторону учителей. Тут товарищество и круговая порука работали вовсю; каждый старался оттянуть от учителя время для того, чтобы он меньше прошел или чтобы меньшее число кадет спросил. Чихнет учитель — тотчас начинает весь класс шаркать ногами и самым вежливым образом желать учителю здоровья. Когда же учитель отвернется или подойдет к классной доске, то внезапно лопается стекло на лампе, начинается копоть, одни лезут тушить лампу, другие бегут за ламповщиком и, разумеется, долго его не находят. Если же кто скоро найдет ламповщика, то такого класс присуждает к наказанию «шестованием». Оно состояло в том, что виновного клали на длинный стол вниз лицом; на спину и на ноги его садились два-три кадета и затем взад и вперед по столу возили виновного.
Стекла на прежних масляных лампах лопались часто без всякой причины, но в то же время этому помогали и кадеты. Для этого из гусиных перьев делались маленькие спринцовки, из которых брызгали на раскаленное стекло горящей лампы, стекло лопалось, и этим средством легко было оттянуть минут десять от урока или от спрашивания.
Специально же при спрашиваниях урока каждый порядочный товарищ, чтобы оттянуть время и тем спасти других от вопросов, должен был не торопясь встать, медленно обтянуть курточку, еще медленнее застегнуть стоячий воротник, несколько раз откашляться, вынуть платок, обтереться и потом уже отвечать. Подсказывание разными способами было в большом ходу.
Некоторые, чтобы спасаться от спрашивания, умели производить кровотечение из носу. Были искусники, которые производили у себя искусственную рвоту. Но были и такие шалуны, которые и без этого искусства подражали естественной рвоте и не только отнимали полчаса времени у учителя, но даже вызывали еще в нем участие и сострадание к кадету, которого стошнило. <…> Сердобольный учитель спрашивал, почему же он, больной, не идет в лазарет? Кадеты отвечают, что у нас в лазарет принимают только того, кто близок к смерти. <…>
Это все проделывалось в средних классах кадетами от 14 до 16 лет. Но дурачились и в старших классах, за год и за два до офицерства. Так, помню, как <кадеты> Можайский и Висягин поймали в саду какую-то скверную собачонку, наловили в ней блох целое гусиное перышко; морили этих блох голодом неделю и потом высыпали их на немецкого учителя Альберса. Сделано было это в присутствии всего класса, и понятно, каждое почесывание немца вызывало общее веселье и смех…
Крылов Н. А. Кадеты сороковых годов (Личные воспоминания) // Исторический вестник. 1901. Т. 85. № 9. С. 943–967.

Д. А. Скалон
Из воспоминаний
Первый Санкт-Петербургский кадетский корпус. 1852–1859 годы

…В январе 1852 года батюшка повез меня в корпус и сначала представил директору Оресту Семеновичу Лихонину. Это был сухой и бессердечный человек, но корпус держал в большом порядке.
Через несколько дней я был определен и назначен в неранжированную роту. Батюшка опять повез меня в корпус. Мы вошли через парадный подъезд в бывшем Меншиковском дворце. Поднялись по дубовой старинной лестнице, бесконечным коридором дошли до общей сборной залы, которая показалась мне пустыней; у меня упало сердечко, и я боязливо хватился за руку папа. «Что ты, Митя? Не робей <…>. Учись и веди себя хорошенько, будешь доволен и полюбишь свой корпус». Я подбодрился.
Ротный командир, капитан Сухотин, обласкал меня. Рота сидела в классах. Отец простился со мной, благословил и уехал.
Жутко стало. Но я крепился. Меня посадили во 2-й приготовительный класс, так как половина курса была пройдена и мне было бы трудно успевать в 1-м общем. Благодаря этому обстоятельству я не боялся уроков, тем более, что познания мои во французском и немецком языках были выше товарищей. Страшил меня только учитель арифметики Зверзин. Это был своего рода тип: худой, рябой, с прической коком, во фраке с пуговицами; он не спрашивал обыкновенным голосом, а как-то рычал и при малейшем замедлении в ответе насупливал брови и молча ставил единицу, двойку или тройку, в зависимости от общих познаний ученика.
Кадеты опасались этих баллов, потому что по субботам все классы обходил инспектор А. Я. Кушакевич и приглашал к себе на чаек. Кушакевич был хохол, хороший математик, дружил с < академиком > Остроградским и любил поговорить. В другие дни мы радовались его приходу, потому что, понюхав табак, он, не останавливаясь, говорил до перемены, ну а по субботам бедные лентяи терпеть его не могли. Он обучал великих князей Николая Николаевича и Михаила Николаевича, в обращении с кадетами был прост и приветлив, но любил пороть. Должно быть, потому, что торжественная обстановка и вызываемые сильные ощущения возбуждали в нем потоки излюбленного красноречия.
Были кадеты, которые не боялись розог и, как спартанцы, переносили их внемую. Товарищи к ним относились с уважением, и на них розги не налагали позора. Были и такие молодцы, которые не давали себя сечь. Так, Арнольд бросился в галерею второго этажа и переломил ногу, а Крейтер — в Неву, но его успели вытащить.
Утреннюю зарю били в 5 ½, в 6 строились к осмотру и после молитвы шли к столу. Пили сбитень с булкой. В 7 садились готовиться к урокам в классы. В 8 приходили учителя. В 25 минут 10-го барабан означал перемену на десять минут; выбегали на плац или в сад; в 11 оканчивались утренние занятия; получали ломтики хлеба с солью; через полчаса отправлялись на строевое ученье, гимнастику или в танцкласс; в половине 2-го переодевались в новое платье; производилась стойка по кроватям, то есть вытягивались по правую сторону кроватей. После стойки до обеда давалась первая рекреация на ¾ часа. Во время стойки нас обходило высшее начальство — командир батальона полковник Малевич или директор.
В эти же часы приезжали государь император Николай Павлович или цесаревич <Александр>. У меня, как поступившего в январе, еще не было погон; в первый же приезд государь, обходя роту, остался недоволен стойкой некоторых кадет; в особенности дурно стоял один из дневальных кадетиков, а был он, как все должностные, в погонах. Государь, обходя роту, выражал свое неудовольствие. «Это что за стойка? — раздавался его громкий голос. — Разве это стойка! Разве можно награждать погонами при такой выправке?» При этом он указывал на кадет, которые неправильно стояли. Поравнявшись со мной, государь указал: «Вот стойка!» Помню его строгое лицо, конногвардейский сюртук и заплаты под мышкой и на сапоге. Государь отбыл и в знак неудовольствия не распустил нас <в отпуск>.
После отбытия началась переборка. «Отчего это у Скалона нет еще погон? — спросил директор. — Разве он плохо учится или дурно себя ведет?» — «Никак нет-с, ваше превосходительство, — ответил наш новый ротный капитан Михаил Яковлевич фон дер Вейде, — он прекрасный мальчик». — «Так нашейте ему сейчас же погоны». Я был ужасно обрадован, в особенности отличием самого государя императора, и с гордостью посмотрел на новое украшение моей куртки. Но… батальонный командир приказал меня нарядить постоянным дневальным от 11 до 4, то есть на время возможных посещений, для того, чтобы было благоприятно первое впечатление, так как дневальные стояли у входных дверей в роту, и это до следующего приезда императора, то есть ежедневно от 11 часов до 4. Это было почетно, но утомительно и лишало меня рекреаций, вынуждая ходить в амуниции и с каской.
Вечерние классы с переменой в 10 минут оканчивались в 7 вечера. До 8 мы были свободны и резвились в большой зале с портретом нашей основательницы императрицы Анны Иоанновны. <…> От 8 до 9 готовили уроки. В 9 ужинали; в 10 весь корпус спал.
Следующей весной капитан фон дер Вейде устроил спектакль. Я отличался в какой-то детской пьесе <…>. Костюмы пажей были получены от Театральной дирекции <…>. Они были малинового бархата с галунами и кружевными воротничками. После спектакля был бал, и я удостоился чести танцевать кадриль с супругой директора Надеждой Афанасьевной, рожденной Сатиной <…>.
В 1-м общем было потруднее, потому что кадеты более старшего возраста этого класса переводились в строевые роты, а в неранжированной роте оставались более способные младшего возраста, приходилось тянуться за баллами <…>.
В рекреационное время меня и некоторых товарищей брал к себе на квартиру наш ротный командир Михаил Яковлевич фон дер Вейде. Это был отличнейший человек, высокообразованный, он во всех отношениях выделялся из среды корпусных офицеров, которая, за малыми исключениями, была невысока в отношении светского лоска и знания языков… Были хорошие люди, но были и невозможные.
Ученье шло хорошо. Я был в первом десятке. Любил историю, географию, языки <…>, чувствовал отвращение к грамматике <…>.
С товарищами я был в хороших отношениях, в рекреациях мы играли в казаки-разбойники, причем некоторое время я был во главе одной стороны, а горец Чермоев — другой. Под конец сторона Чермоева одолела меня, и после отчаянной обороны я был пленен. Чермоев предложил мне дружбу, и мы подружились. Он даже стал ходить к нам в отпуск. <…>
Время текло <…>. В классах произошла большая перемена, вместо Кушакевича инспектором классов был назначен полковник Линден, высокообразованный, обходительный, всегда ласковый, он значительно поднял преподавательскую часть и привлек в корпус наилучшие педагогические силы. Субботние порки исчезли, секли редко и только в самых крайних случаях.
Мой излюбленный предмет, историю, преподавал Астафьев, замечательно гуманная и высокообразованная личность. <…> Математические страдания начались только в следующем классе, учил алгебре отставной морской офицер Михаил Павлович Епанчин, или, как мы его звали, «радикал во фраке». Учил хорошо. Но что это был за сухарь… Казалось, кроме формул, задач и логарифм, для него ничего не существовало на свете. Мы никогда от него не слыхали человеческого слова. Ходил он постоянно в черных брюках и штатском фраке, застегнутом на все пуговицы. Я редко достигал «восьмерки», а все больше получал «семь» и «шесть» баллов <из 12>.
За все время пребывания в корпусе мне приходилось держать переэкзаменовки только из алгебры, аналитики и приложения алгебры к геометрии. <…>
Зимой нас сводили в батальон. Полковник Малевич учил ружейным приемам и маршировке, в которых достигал виртуозности; с апреля, как только что просохнет плац, начинались батальонные ученья. Кадеты любили строевые занятия, и между корпусами происходило соревнование в отчетливости и чистоте исполнения всего, касающегося строя. С мая начинались отрядные ученья, в июне представлялись на осмотр государю императору.
Государь поздравлял кадет с производством.
В 1854 году был усиленный выпуск. Государь Николай Павлович подозвал выпускных и по обыкновению долго говорил с ними, благословляя и наставляя на службу. Простившись, государь поехал в направлении Зимнего дворца и не успел съехать с поля, как повернул коня и остановился между батальонами. Государь был растроган: «Прощайте, дети! Господь с вами», — повторил несколько раз и на наши восторженные крики круто повернул лошадь и, махнув рукой, галопом скрылся от наших взоров.
Прощание государя глубоко потрясло кадет, и это было его последнее обращение к нам.
Когда государя не стало, кадеты сердечно скорбели и искренно горевали по нем. Все видели в нем отца. Государь любил кадет и, видя в них своих верных и преданных слуг в армии, высказывал к ним чисто отеческое понимание и заботу. И действительно, кадеты его времен выходили служаками. Наши главные и непосредственные воспитатели были сама кадетская среда, с твердыми основами товарищества и любви к императору, который посвящал много времени кадетам, следил за их воспитанием и создавал своим отеческим попечением беззаветно преданных слуг себе и отечеству.
С производством в унтер-офицеры меня назначили во 2-ю роту к Карлу Николаевичу Малиновскому. Это совпало со 125-летним юбилеем корпуса.
Высшее начальство решило в числе празднеств устроить большой бал в общей сборной зале и спектакль, так как основание русскому театру было положено в корпусе и наши первые драматические писатели <Александр Петрович> Сумароков и <Владислав Александрович> Озеров были кадетами 1-го корпуса. Традиции эти почитались, и портреты обоих украшали стены классной галереи.
Достойнейший Михаил Яковлевич фон дер Вейде взял на себя устройство драматической части, а Малиновский — танцы. Репетиции и приготовление к спектаклю заняли у нас много времени. <…> Танцевали русский, испанский танец, мазурку, краковяк, гавот. Танцевали превосходно, участвовало до ста кадет. В корпусе вообще все физические упражнения процветали. Малиновский добивался в танцах такой же отчетливости в исполнении, как в строевых занятиях от ординарцев. <…> Все рекреации и время после ужина проходили в репетициях. Мы очень веселились.
Вначале должен был идти пролог, написанный «старым» кадетом Федором Глинкой. Появлялись кадеты старых времен, соответственно царствованиям, и читали стихи, в то время как на сцене, изображавшей наш сад, открывались ниши с украшенными зеленью бюстами наших царственных шефов. <…> Каждый кадет вспоминал свое время и излагал главные события своего времени и деятелей, подготовленных корпусом. Это был краткий исторический обзор за период восьми царствований. <…>
Юбилей праздновался молебном и парадом. Затем был обед и вечером театр. Государь император Александр Николаевич, как бывший кадет 1-го корпуса, удостоил своим присутствием, с императрицей и всей царской фамилией, наш спектакль. <…>
К Крещенью мы подготовлялись к параду в Зимнем дворце. Перед праздниками свободные роты всех корпусов сводились в сборном зале, проделывали все ружейные приемы и церемониальный марш. В Крещенье, после выхода к Иордани, нас водили в Эрмитаж пить чай с розанчиком, затем мы стояли развернутым фронтом в Николаевском зале.
Государь император обходил фронт и производил смотр ружейных приемов и церемониального марша. Разумеется, быть выбранным в Крещенскую роту считалось за честь, и сводный батальон учился начистоту.
Летом мы пошли в Петергофский лагерь. Железная дорога была только что построена до Нового Петергофа, но еще не открыта для движения. Нас провезли на платформах, и мы вступили в лагерь в присутствии Их Величеств, имея в своих рядах цесаревича Николая Александровича и великого князя Александра Александровича. Я имел счастье стоять вместе с ними во 2-й мушкетерской роте. Цесаревич был очень красив и обходителен.
На одном маневре <…> мы были рассыпаны в цепи, и против нас действовал 2-й кадетский корпус. Подан был сигнал «наступление», местность была в кустах, кадеты стали громко разговаривать, я подбежал к флангу цепи, где расшумелись, и прикрикнул на кадет, чтобы восстановить тишину: «Что за разговоры, не извольте разговаривать!»
А один из кадетиков оборачивается, улыбается и говорит: «Виноват, г-н унтер-офицер».
Это был цесаревич.
Государыня императрица всегда сопровождала великих князей и ездила около нашего батальона в коляске. На следующий год цесаревич стоял в знаменных рядах уже унтер-офицером, и я имел счастье стоять за ним во второй шеренге.
С переходом во второй специальный класс я был переведен в 1-ю роту. В прежнее время рота пользовалась дурной репутацией. В нее назначались по преимуществу кадеты взрослые по возрасту, но не успевавшие в науках. Там еще сохранился тип «старого» кадета. <…>
Между «старыми» кадетами встречались очень хорошие и даже способные молодые люди, некоторые из них, выпущенные в гарнизон, со временем переходили в армию и затем служили даже в гвардии.
Когда я поступил в корпус, то 1-я рота еще имела этот тип, но директор несколькими усиленными выпусками в гарнизон и линейные батальоны достиг того, что очень их сократил.
Вообще, Орест Семенович был не из мягких. В бытность мою в 1-й роте я командовал 3-м отделением, в котором сосредотачивались отчаянные школяры и лентяи. Из последних пальма первенства принадлежала хохлу Черницкому. Чего только с ним не делали. Он прошел всю лестницу наказаний, ничего его не пробирало. Лично мне он был симпатичен, и я не исполнял налагаемых на него взысканий, заключавшихся в лишении пищи. Несчастный мальчик постоянно должен был голодать, потому что всегда был наказан без будки, без пирога, на одном супе и т. п. <…>
Шершнев — необыкновенно вялый и мешковатый кадет, но добрый малый, потом выровнялся и служил в гатчинских кирасирах Ее Величества, за него мне доставалось на ученьях, а раз, выйдя из терпенья, я подтолкнул его прикладом, что было замечено капитаном Чижевичем, и был отправлен после учебы под арест.
Резвый — самый отчаянный школяр и дерзкий на ответы, но весьма симпатичный, живой характер с хорошими способностями. Все проделки с дежурными офицерами и нелюбимыми учителями исходили из его головы: хлопушки, порох, ламповое масло, жвачки, мел, мокрые губки и т. п. кадетский арсенал находили в нем гениального изобретателя. <…> Но концы так ловко им прятались, что можно было подозревать Резвого, но он не попадался. <…>
Мамонтов — черноглазый красивый кадетик, но находившийся в постоянных неладах с начальством и учителями. Однажды вечером Мамонтов еще с одним кадетиком, имя которого забыл, забрались курить на чердак над классным флигелем. Кто-то из классных сторожей доложил дежурному офицеру, что кадеты пошли на чердак. Началось преследование. Другой кадет был уже под угрозой исключения из корпуса. Мамонтов предложил ему спуститься по водосточной трубе, но тот не решал — ся и пришел в отчаяние. «Садись на спину и держись за меня», — предложил ему тогда Мамонтов, и таким образом оба избегли поисков и незамеченные вернулись в классы. <…>
При моем поступлении в корпус 1-й ротой командовал лейб-гвардии Волынского полка капитан Прутченко — любимый кадетами за порядочность и самостоятельность; после него принял роту лейб-гвардии Павловского полка штабс-капитан Алексей Федорович Фролов. В его командование мне пришлось присутствовать при отвратительном зрелище, устроенном директором Орестом Семеновичем и нашим ротным командиром. В числе товарищей был один из братьев Плец. Небольшой, коренастый, с чистым, скорее красивым лицом и добрыми глазами, он был чрезвычайно упрямый и неподатливый в обращении с начальством. Плец был выпускной. Не помню, по какой причине ротный командир выбранил Плеца. У Фролова была чрезвычайно неприятная манера обращения с кадетами, усвоившая ему кличку «собачка». Плец заупрямился и не исполнил повторенных требований Фролова. Не помню дальнейшего хода истории. Плец сидел под арестом. Мы собирались на ученье, построились, а нас не ведут. Отворяется дверь, и является торжественное шествие: директора, батальонного, штаб-офицера, адъютанта, милейшего и симпатичнейшего капитана Геракова, в сопровождении отряда музыкантов, в числе обязанностей которых входили экзекуции. Сторожа принесли скамейку и розги. Привели Плеца, и, после нескольких слов Ореста Семеновича, Плеца жестоко выдрали.
Он ни слова не произнес и молча, весь красный, удалился. Мы были глубоко возмущены и потрясены такой расправой с взрослым, выпускным кадетом за несколько месяцев до его производства в офицеры.
Само собой, подобные действия становились непреодолимой преградой в сердечных отношениях между кадетами и такими начальниками. Лихонина кадеты не любили — за бессердечность. Он без всякого сожаления или участия исключал из корпуса тем или другим путем кадет ленивых, строптивых и характерных. Все это знали, исправительные меры были разные наказания и затем удаление из заведения. В нужды кадет он не входил. Зато все наружное было в отличном порядке, а воспитательная среда были сами кадеты и редкие из офицеров, как фон дер Вельде, Чижевич, <отличавшие-ся> своей порядочностью <…>. В корпусе между кадетами жили традиции <Екатерининских> времен <…>, которое было как бы золотым веком корпуса, отразившимся на нравственных принципах товарищеского самовоспитания, и это несмотря на грубое и жестокое время, пережитое кадетами при императорах Павле I и Александре I, времени прусской муштры и шпицрутенов, которыми хотя и не угощали кадет, но от них, судя по унаследованным приемам экзекуций — образчик которых мы видели на субботних порках и на бедном Плеце, — жестоко доставалось кадетам. <…>
В 1858 году по окончании экзаменов я был переведен в 3-й специальный класс и произведен в старшие унтер-офицеры с шевроном на левом рукаве. Товарищи были произведены в офицеры, а мы в числе восемнадцати оставлены в 3-м специальном классе. Скучно было оставаться, но иначе нельзя было попасть в гвардию. Мы пошли в лагерь.
Лагерь был необыкновенно трудный. Независимо от наших домашних и отрядных учений мы принимали участие в ночных маневрах обложения, осадных работах и штурме крепости, которые производил великий князь Николай Николаевич в саперном лагере. Кроме того, 3-й специальный класс усиленно занимался глазомерной съемкой <…>.
Ночные маневры очень занимали кадет. Несмотря на утомление, мы с удовольствием принимали в них участие, тем более, что все в них было необычное; а кроме того, будучи с достаточной подготовкой в фортификации, мы, кадеты старших классов, интересовались самым ходом работ. Возвращаясь на заре в лагерь, случалось засыпать на ходу.
Наконец, мы участвовали в традиционном «золотом разводе», который давался от кадетских корпусов, причем 1-й корпус вступал в дворцовый караул и занимал посты.
Боже, сколько требовалось сноровок, чтобы сдать этот развод. Это было целое специальное знание, и мы проделывали множество репетиций. Окончание каждой команды должно было совпадать с известным углом или окном дворца, один лишний шаг, и стройность нарушалась.
Затем затруднение находилось во множестве действующих лиц, так как после развода вступление в караул и смена часовых производились в присутствие государя императора. Ошибись кто-либо в команде или исполнении, и уже не то… чистота должна была быть во всем. А это достигалось лишь твердым знанием.
По окончании развода мы вступили в караул, и часа через два нас сменили, а на память мы получили высочайшую награду по рублю. <…>
Лагерь закончился большим маневром <…>, и мы были отпущены по домам до 1 сентября. <…> Наступил последний год моего пребывания в корпусе.
Курс 3-го специального класса состоял из нескольких добавочных предметов, в зависимости от избранного отделения. Я пошел по отделению Генерального штаба и должен был в течение зимы сдать четыре сочинения на следующие темы: по истории — «Борьба императора Генриха IV с папой Григорием VII»; по законоведению — «Историческое развитие законодательной власти в России»; по военной истории — «Трехдневный бой под Красным <в 1812 году>»; по литературе — «Влияние Буало на литературу европейских народов». Я выписываю эти громкие темы, чтобы показать, куда могут заноситься педагоги. <…>
Хотя темы в 3 специальном классе, бесспорно, были несообразны с познаниями кадет и слишком обширны, но нельзя сказать, чтобы от них не было пользы. Они заставляли трудиться, много читать, усиленно работать головой и приучали к письменной работе. <…>
Не могу не вспомнить с благодарностью корпус. Учебная часть была поставлена Константином Александровичем Линдером превосходно. Нашими преподавателями в специальных классах были большей частью выдающиеся ученые и деятели, у которых нельзя было не увлекаться читаемым ими предметом. <…> Приходилось много трудиться, но в особенности большое напряжение потребовали выпускные экзамены. Всех предметов было 18.
По окончании домашних экзаменов производились публичные испытания, причем к нам в корпус приезжали выпускные из всех военно-учебных заведений. В рекреационных залах заседала комиссия из всех наставников, наблюдателей, членов Ученого комитета военно-учебных заведений, родителей, родственников и посторонних лиц. <…>
Основанием служили баллы домашних экзаменов, так как на публичных вызывали только по несколько человек из заведения, но неудовлетворительная отметка на публичном экзамене могла все испортить.
В особенности свирепствовал на этих экзаменах знаменитый математик Остроградский. Ему ничего не стоило поставить неудовлетворительную отметку, и если он приходил в дурном расположении духа, то резал кадет немилосердно.
Меня вызвали по механике, и мне пришлось вычислять на доске «работу силы пара». Это длиннейшая выкладка на всю доску. Я ее проделал и повернулся к экзаменаторам. Наискось сидел Остроградский.
«У вас результат получился с отрицательным знаком, — обратился он ко мне, — проверьте».
Я посмотрел, нашел ошибку и исправил, чем показал, что делал выкладку сознательно.
Остроградский <…> ничего не промолвил. Так я выскочил, а попадись на математику — думаю, что провалился бы, потому что задачи давал Остроградский на бумаге и ужасно замысловатые, так что редко кто их решал. Вызвали меня и из других предметов, все сходило хорошо. <…> К последнему экзамену из фортификации я даже не посмотрел чертежей; на меня нашла какая-то апатия от постоянного нервного возбуждения в продолжение двух месяцев. Меня не вызвали, и экзаменационная страда кончилась. <…>
15 июня 1859 года я был произведен в лейб-гвардии Уланский полк корнетом.
Воспоминания Д. А. Скалона // Русская старина. 1907. Т. 132. № 11. С. 79–81; 1908. Т. 133. С. 692–70; Т. 134. № 4. С. 185–195.

0


Вы здесь » Петербург. В саду геральдических роз » Библиотека » Сухопутный шляхетский кадетский корпус в Санкт-Петербурге. 1731—1918


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC