Петербург. В саду геральдических роз

Объявление


Восхитительный, упоительный момент проверки на мужество, на то - чей дух крепче - человека ли отнявшего добычу, или десятков распаленных гоном собак, секунда, и...
Евгений Оболенский

Никогда в жизни еще Стрекаловой не было так страшно, как сейчас наедине с кузинами! Она даже разозлилась на себя за это. Ну что, разве съедят они ее, в самом деле? А захотят попробовать, так мы тоже кусаться умеем!
Софья Стрекалова

Рейтинг форумов Forum-top.ru
Palantir



Гостевая История f.a.q. Акции Внешности Реклама Законы Библиотека Объявления Роли Занятые имена Партнеры


Система: эпизодическая
Рейтинг игры: R
Дата в игре: октябрь 1843-март 1844



07.09. На форуме проводятся технические работы, но мы по прежнему рады видеть новых игроков и старожилов.

07.07. Идёт набор в админ-состав!

05.02. Внимание! В браузере Mozilla Firefox дизайн может отображаться некорректно, рекомендуем пользоваться другим браузером для качественного отображения оформления форума.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Петербург. В саду геральдических роз » Признания через годы » декабрь 1835 года - Не скажи "гоп", пока не перепрыгнешь.


декабрь 1835 года - Не скажи "гоп", пока не перепрыгнешь.

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

I. Участники: Александр Белозерский, Евгений Оболенский + если будут желающие.
II. Место действия: Петербург
III. Время действия: декабрь 1835 года
IV. Краткое описание сюжета: Мир тесен, а Петербург еще теснее. Получившего новое назначение корнета Белозерского ждет весьма существенное удивление от того, к кому его назначили. И придется привыкать к новым обязанностям и новому начальству.
На момент действия - Александру Белозерскому 18 лет, Евгению Оболенскому 35.
http://sg.uploads.ru/EkZmT.png http://s2.uploads.ru/7yf4R.png

Отредактировано Евгений Оболенский (2016-06-09 11:02:52)

+2

2

Когда пришло известие о том, что прошение о восстановлении в армии удовлетворено - Оболенский впервые за много лет почувствовал, как у него вырастают крылья. Снова вернуться к делу, настоящему делу, вместо той тягомотной, унизительной возни с бесполезными бумагами, которыми приходилось заниматься последние пять лет - это было похоже на возвращение к жизни, воскрешение после долгого, невыносимо долгого летаргического сна.
Генерал-майор Засс, уже год как более занимавшейся негласно личной свитой Императора, поспособствовал удовлетворению ходатайства, поскольку новые обязанности отнимали у него все время, и наилучшей заменой для себя, человеком которому он мог бы препоручить полк был, собственно, тот, кто уже и занимался этим делом. И первые месяцы, ставшие для Оболенского самым серьезным экзаменом в жизни, подтвердили, что выбор оказался правильным.
Корнилию Корнильевичу оставалось лишь принимать рапорты от вернувшегося к делам полковника - вначале ежедневно, потом - и раз в неделю, а к середине третьего месяца генерал и вовсе перестал появляться на плацу, даже эпизодически, целиком передоверив полк, и уйдя в свои новые обязанности. Поговаривали о зачислении его в постоянную свиту Императора.
Однако, возвращение на службу далось Оболенскому нелегко. Пока он оставался на штатской службе, ему казалось, что подорванное тремя войнами, множеством ран, и перенесенной два года назад грудной лихорадкой здоровье - давно восстановилось, напоминая о себе только привычной ноющей болью в холодную и сырую погоду - на самом деле далеко не так крепко как прежде, и в первый же месяц он понял, что мотаться как прежде по тридцати верст туда и обратно - на основные казармы, поспевать и на конногвардейской, и в манеж, и на стрельбище, решать одновременно сотни мелких бытовых проблем по обслуживанию полка - ему уже не по силам.
И чем сильнее было внешнее давление - тем сильнее росло в нем противоборство - нет, смогу, осилю, справлюсь! Пусть бы окончательно подорвав последние остатки здоровья,  но только бы не возвращаться на ненавистную чиновничью службу!  Ценой колоссальных усилий, ему удавалось пока держать марку, но постоянное напряжение сказалось на и без того не сахарном характере в худшую сторону. Он стал еще требовательнее чем был, хотя по-прежнему никогда не накладывал взысканий без причин.  Но все больше мучило осознание того, что тогда, шесть лет назад, он справлялся лучше, быстрее, полнее!  Казалось, что тогда все получалось играючи а сейчас - на пределе сил, и с вечной нехваткой времени.
Только теперь он вспомнил, что ему по чину полагается ординарец,  а если Засс будет переведен официально - то и адъютант как командиру полка.  Смысла в таких должностях вне военного времени он раньше не видел ни на йоту, но сейчас, обнаружив, что теперь чисто физически не выдерживает того,  с чем легко справлялся раньше - все же вынужден был смириться. И, хотя был уверен что прошение его пролежит в канцелярии генерального штаба не один месяц - ответ о том, что ходатайство удовлетворено пришел всего через несколько дней.
В добрый час, хотя в добрый ли - он понятия не имел. Как не имел понятия о том, кого собственно ему назначили, когда этот назначенный явится,  и что из себя будет представлять. Впрочем, это его не беспокоило - что-что, а воспитывать кадры когда-то он умел неплохо. Оставалось только надеяться, что пятилетний перерыв не лишил его былых навыков.

+8

3

Если Оболенский не имел представления о назначении Белозерского в его ординарцы, то сам Александр Васильевич узнал об этом тут же по одобрению ходатайства о его переводе.
- Вот те раз, - после такой новости чай и баранки не лезли в горло.
- Не завидую тебе, - отзывался сослуживец, в отличие от Белозерского наспех уминая перекус.
- Оболенский, - обреченно повторил Белозерский, - я знаком с ним лично, мы пили с ним коньяк...
- Быть того не может!
- ...в Английском клубе. Еще до его возвращения в армию. Мы обсуждали учебу в корпусе и службу... "Мне повезло быть не вашем ординарцем" - сказал я тогда ему...* - И перевел на приятеля одновременно тревожный и недоуменный взгляд. - Речь шла о том, как он загнал бы мне пулю в нос за шутливую выходку.
- Поверь мне, Сань, теперь ему и пистолет не пригодится - он тебе голову живьем откусит за первый же косой взгляд. Не знаю, каким он был раньше, но теперь, по возвращению на службу, злой, как дьявол. Ему только в руке хлыста не хватает и трезубца в другой.
Белозерский, будучи немногим меньше года ординарцем Леонида Андреевича Шувалова, успел к нему прикипеть и свыкнуться. Служба с ним ладилась легко и непринужденно, назначение в ординарцы полковника можно было счесть удачным повышением, вот только Белозерскому, пригретому под крылышком доброго командира, не хотелось эту должность менять на кота в мешке, которым, надо сказать, Евгений Арсеньевич являлся. То, что он был интересным собеседником и достойным офицером - было фактом, который Александр знал. А вот каким он был командиром - оставалось загадкой. Не хватало еще Белозерскому вновь, словно в корпус, окунуться в менторское воспитание со стороны Оболенского, который наверняка себя возомнит гениальным настоятелем юного глупого офицерика.
Впрочем, в назначении были и плюсы. Какими бы ни были наставления нового командира, научить плохому Оболенский вряд ли мог. К тому же служба под началом полковника, помощь в ведении и контроле службы целого полка - это океан непостигнутых пока истин, наук и возможностей. Воспринимать новую должность как очередное испытание для закалки характера и солидного пополнения жизненного опыта - вот как решил Белозерский принимать свое будущее и настроил себя на позитивный лад.
http://s017.radikal.ru/i416/1602/67/f1699d6eb1b7.png

С Оболенским он пересекся совершенно случайно следующим вечером.
Шел седьмой час пополудни, Белозерский торопился на условленную на этот вечер личную встречу. Завершив все неотложные дела, он спешил покинуть казарменный комплекс конного полка и, в расстегнутом кителе и фуражке набекрень, несся сломя голову вниз по лестнице со второго этажа казармы на первый, по длинному парадному коридору, через главный вход и вниз по лестнице крыльца. Неудивительно, что увидев снаружи полковника, идущего в обратном направлении в десяти метрах слева от него, Белозерский благополучно пролетел мимо. Ноги его работали быстрее памяти - узнал он Оболенского несколько секунд спустя. Остановился, обернулся, удостоверившись, что это он. Вздохнул, махнул рукой на встречу, решив, что задержка еще на пять минут все равно ничего не решит. Развернулся обратно к казармам и догнал Евгения Арсеньевича, наспех застегнув мундир и оправив слетевшую набок фуражку.
- Полковник, доброго здравия, - окликнул и отдал ему честь от виска розовощекий Белозерский, до сих пор часто глубоко дышащий после бега. - Белозерский Александр Васильевич, помните? Мы с вами однажды пересекались в Английском клубе. Счастлив узнать, что помните! Примите поздравления с возвращением на службу - вести о том дошли до меня давно, я очень рад и за вас, и за армию нашего Императора - вы созданы для нее, а она богата вами. - Сообщил совершенно искренне, белозубо улыбаясь. - Рад вам сообщить и то, что назначен вам ординарцем, - не мудрствуя лукаво, перешел к сути дела, - в грядущий понедельник поступаю в ваше распоряжение.

*Речь идет об эпизоде "Офицеры двух поколений".

Отредактировано Александр Белозерский (2016-06-06 12:31:41)

+5

4

Оболенский нахмурился, когда мимо пронесся какой-то юноша, в совершенно расхристанном состоянии, в каком не то что на плацу - в трактире показываться не пристало. Мелькнули светлые волосы, с которых чуть ли не слетала фуражка, да и расстегнутый (Боже правый!) мундир хлопал полами как на огородном пугале, и, мало того - сам факт что какой-то офицерик несется вот так, сломя голову, как мальчишка выбегающий играть с крепостными детишками - заставил его брови сдвинуться. Полковник обернулся, намереваясь получше рассмотреть этого мальчишку, как тот уже поворотил обратно, и, не то ощутив на себе ледяной взгляд, не то, опомнившись, что промчался мимо старшего офицера, да еще не отдав честь, и по-видимому все же, сообразив что подобный вид не делает ему чести - попытался привести себя в порядок. Попытка, впрочем, не удалась. Оболенский уже поднял голову, намереваясь вопросить, что это, собственно, за явление, как вдруг корнет, чье лицо теперь показалось ему смутно знакомым, заговорил, и сразу огорошил таким набором слов не по делу, что продираться через них пришлось как через заросли терновника.
Впрочем, имя действительно оказало воздействие - Оболенский вспомнил ту встречу, и даже едва не усмехнулся, припоминая "бедного Йорика" в образе бутылки коньяка, но только вот тут был явно не Английский клуб, а корнет, похоже, на службе оказался еще более расхлябанным балбесом каким был в клубе, во всяком случае там его манеры были к месту, тогда как тут. Еще и ординарцем к нему направлен. Ну-ну, как в воду глядел, выходит тогда, полгода назад.
- Отставить комплименты, корнет, здесь не Английский клуб и не бальный зал, а я - не барышня. - сухо отчеканил он вслух, смерив юношу холодным взглядом. - Я рад вас видеть, но факт знакомства вне службы не избавляет вас от необходимости соблюдать субординацию, дисциплину и пристойный внешний вид. За неподобающую беготню, неуставное поведение по отношению к старшему офицеру и расхлябанный вид - наряд в ночной караул на Петровский мост, и в виде исключения - разрешаю отложить выполнение взыскания до понедельника. Все же вы единственный на моей памяти, кто умудрился получить взыскание еще до зачисления. Вопросы?

Отредактировано Евгений Оболенский (2016-06-09 13:04:27)

+4

5

Белозерский опешил. Глядел он на Оболенского лишенными прежней радости глазами. И поток ледяных, неожиданных, совершенно незаслуженных гневных слов обливал его, слово холодной водой из ушака. За что? За вежливость? И попытку хотя бы сейчас, еще до зачисления, обменяться с новым командиром не обремененными уставом и, быть может, даже отчасти дружескими репликами?
Нет, это было глупо. В груди Оболенского вместо сердца - сухарь, Белозерский теперь это уяснил. Он жесток и власть над ординарцем сделает его тираном, а Белозерского - рабом. Вздумается вдруг князю выстроить на плацу египетскую пирамиду - Белозерский потащит через весь Петербург первый для нее камень. А что ему еще остается!
В тот момент, глядя в холодные глаза напротив, Алекс принял решение больше не предпринимать попыток подружиться с Оболенским. Никогда.
- Никак нет, - ответил Александр пустым, лишенным эмоций голосом. - Есть, наряд в ночной караул.
Конечно, вопросов не было! Открыть сейчас рот и вякнуть лишнее слово - заработать еще один наряд! Нет, вы только представьте - наряд на мосту! Окончившему Первый Московский Корпус офицеру, князю и достойному человеку! Хорошо хоть еще никто не знает, что этот офицер - ординарец самого полковника, было бы вдвойне унизительно... Впрочем, если уточнить, что этот полковник - не кто иной, как тот самый Евгений Оболенский, то на Белозерского наверняка посмотрят другими глазами... Да еще и сослуживцы понимающие дадут поблажку.
Все эти мысли вихрем пронеслись в его буйной кудрявой голове. Вместе с понимаем того, что этим вечером Белозерский напьется. Ух, как напьется!
- Разрешите идти? - Совершенно невинно приподняв брови.

Отредактировано Александр Белозерский (2016-06-09 14:15:39)

+3

6

- Свободны. - сдержанно кивнул, Оболенский, и коротко кивнув, возвращая официальное приветствие - направился прочь. Этот эпизод собственно не задержался в его мыслях. Еще один молоденький офицер. Сколько таких побывало под его началом - с двенадцатого года, от корнета до штабс-ротмистра, когда он получил свою первую роту. А потом... Три войны, одна за другой вознесли его к тридцати годам на чин, который в мирных условиях он мог бы ожидать годам к пятидесяти, и муштровать их он привык. Главным было то - что получалось из таких вот молодых оболтусов, и в этом был немалый предмет для его гордости.
Гораздо важнее сейчас было другое - а именно - повидаться с генералом Мейендорфом, командиром Конногвардейского полка, и договориться о размещении своих гренадер, когда придется перебрасывать весь личный и конный состав полка в Петербург на последнюю неделю перед Рождеством. Подготавливался большой парад, и плаца Конно-Гренадерского при  основных петергофских казармах - было вполне достаточно для отработки маневров, но теперь следовало ввести их в общий строй, и последние маневры проводить уже на самой Дворцовой, вкупе с остальными полками. А перевод такого количества людей, и главное, лошадей, был сопряжен с такой головной болью, что Оболенский давно зарекся иметь дело с канцеляристами, которые, словно намеренно еще больше усложняли дело, и предпочитал решать подобные дела сам, и как показала практика - картирьеры, полка-принимателя, получив знатный "пинок" от командира полка работают куда расторопнее, ежели к ним как полагается по чиновничьему порядку, обращаться "через низы" - через собственных квартирьеров.
Один лишь только раз он вспомнил о Белозерском - когда уже к ночи подумал - не заехать ли в клуб. Но он дерабрьских сырых морозов и лихорадочных сборов, предшествовавших параду - сил не оставалось даже на это.
А жаль - усмехнулся он, сходя с седла у крыльца собственного дома - Любопытно было бы узнать о впечатлениях мальчишки от первого знакомства со мной не в роли приятного собеседника. Помнится в прошлый раз мы даже что-то пошутили на этот счет. Посмотрим, что получится из этого юноши. Как знать.
Впрочем мысли эти надолго не задержались. Грета кинулась его приветствовать, и лакей подхватил на руки сброшенную шинель.

Отредактировано Евгений Оболенский (2016-06-09 15:14:52)

+4

7

- Козел! - Это любопытствовал услышать Оболенский в тот самый момент в другой части города. - Шаврик ослиный!
- Да ладно тебе! - Утешал Белозерского один из окружающих пьяных друзей.
- Легко тебе говорить, - огрызался он, подливая и себе, и собеседнику водки. - Дело ведь не в наряде этом проклятом, в конце-то концов! Дело в том, как жизнь мне он испоганит, душегуб!
- Вот представь, Алекс... Станешь ты однажды полковником! Представил? И дадут тебе в ординарцы какого-нибудь родственничка твоего Оболенского - как оторвешься, а!
- Я? Да ни в жизнь! - Чокнулся стопкой с приятелем, опрокинул жидкость в себя, искривился лицом и занюхал рукавом кителя. - Никогда я не стану потехи ради измываться над подчиненным! - Читатель заметил, что фантазии о звании полковника не вызвали в Белозерском недоумения? - А этот, понимаешь, ради игры, ради веселья меня в ночной наряд послал. За то, что я по-дружески к нему, понимаешь? За то, что с душой!
- Значит, нельзя к нему с душой...
- Думаешь, повода не найдет? Да я и мое присутствие - достаточный повод для наказания!
- Наверное, он такой злой, потому что его жена к себе редко подпускает...
Белозерский, вновь наливая водки, задумался об этой несчастной:
- Наверняка, - после паузы ответил, усмехнувшись.
http://s017.radikal.ru/i416/1602/67/f1699d6eb1b7.png

Заступить в ночной караул на Петровском мосту Белозерский решил в ночь на понедельник. Поскольку две ночи до он беспробудно пил, а днем отсыпался, было очень полезно именно перед понедельником заставить себя отрезветь и проветрится. С жутким, едким тараном изо рта стоял он на нетвердых ногах в синеве ночного Петербурга. Декабрь, выдавшийся теплым и потому бесснежным, терзал жителей дождями. Серое, тяжелое небо роняло ледяные моросящие капли. Белозерский поднял ворот кителя и поежился, отгоняя сонливость. Он вышагивал взад-вперед, пытался найти вокруг что-либо, притягивающее взгляд, но чем глубже погружалась столица в ночь, тем меньше людей было вокруг.
Когда ночь поглотила Петербург, когда поднялся внезапно холодный мокрый ветер - на горизонте появился очередной экипаж с доносящимися с него веселыми, пьяными криками веселящейся золотой молодежи. Этот экипаж вызвал бы в Белозерском ровно столько же интереса, как и любой другой, проехавший мимо, если вдруг один из тех самых веселых пьяных голосов не выкрикнул внезапно его имя.
- Дьявол, - ругнулся он едва слышно, узнавая в голосе тех самых друзей, с которыми провел два последних вечера.
Извозчик остановил лошадей, из кареты выскочили знакомые Белозерского, пьяные в стельку, шумные, крикливые.
- Белозерский! - Приветствовали они его, один полез с объятиями, другие похлопали по плечу.
- Чем могу помочь? - Холодно отозвался он, отстраняясь от объятий.
- А-а-а! - Качаясь на нетрезвых ногах кричала в ответ одна из пьяных, искаженных рож. - Так ты на службе этого... Ч-черт... - Щелкнул пальцами. - Как его? Скажи, я скажу!
- Так точно, судари, - игнорируя вопрос, отвечал Белозерский спокойно.
- Обол!.. Облен!.. Обленского! - Внезапно вспомнил приятель имя командира Белозерского.
- Так чем могу помочь?
- Пшли с нами, Ал! - Требовательно кричали они, глотая гласные звуки. - К мдам Лиллит!
Скрутилось, сжалось все внутри от зависти, обиды и безысходности. Захотелось врезать говорившему прямо промеж глаз, чтобы заткнулся, чтобы сгинул и больше не появлялся!
- Давай! - Уговаривали, один из компании даже совал Белозерскому початую бутылку вина. - К дьяволу идиотские приказы!
- Вам вниз по набережной, - Александр указал рукой в сторону.
- Не глупи! Поехали! Псу под хвост сумасбродных командиров и их чертовы капризы! Сам же говорил это вчера!
Белозерский балансировал на острие ножа, словно физически ощущая, как клонит его то в одну, то в другую сторону: да, он желал показать себя перед Оболенским в лучшем свете, но желание наплевать на него и рвануть прочь не уступало. Хотелось запить похмелье чем-нибудь покрепче, хотелось оказаться в женских объятьях, в тепле и сытости.
Одному Богу известно, чем закончилась бы эта перепалка, если вдруг не ливанул дождь. Шквальной беспросветной пеленой он накрыл Петербург, хлынул на головы, забарабанил по крышам, спугнул поющих влюбленных кошек. Сквернословя, пьяная компания мигом забралась обратно в карету на радость Белозерского, который всю ночь проклинал дождь, а теперь был рад ему, словно чуду.
- Устанешь быть подстилкой - знаешь, где нас искать! - Донеслось перед тем, как захлопнулась дверца экипажа.
Застучали подковы, заскрипели колеса и карета исчезла в дожде, словно ее и не было. А Белозерский остался. Впереди была еще половина ночи.
http://s017.radikal.ru/i416/1602/67/f1699d6eb1b7.png

В рассуждениях и мечтах провел Белозерский остаток ночи. Затем заехал домой, где успел переодеться, просохнуть и позавтракать. И совсем скоро, когда солнце встало и ночная дождевая сырость сменилась теплым солнцем и ясным небом, уже стоял на плацу и наблюдал за подготовкой к утреннему построению, дожидаясь появления полковника.

Отредактировано Александр Белозерский (2016-06-13 10:34:08)

+4

8

*

Лейб-гвардии Конно-Гренадерский полк — кавалерийский полк в составе русской императорской гвардии.
Старшинство : с 16-го мая 1651 г.[2]
Полковой праздник : День Всех Святых в 9-е Воскресение по Святой Пасхе.
Комплектация : нижние чины из усатых безбородых брюнетов. Общая масть коней : вороная.
1-й эскадрон : высокие вороные без отметин ;
2-й эскадрон : такие же, но меньше ростом ;
3-й эскадрон : вороные с отметинами на головах ;
4-й эскадрон : вороные с подпалинами и слегка караковые ;
5-й эскадрон : вороные белоногие ;
6-й эскадрон : вороные лысые и белоногие.
Дислокация : Старый Петергоф, квартал между улицами Дворцовой (Морского десанта) и Эйхенской, разделенный Конно-гренадерской улицей.

С перебазированием Конно-Гренадерского полка в Петергоф, два года назад, жизнь гвардейцев превратилась в непрерывный праздник. Лишь две роты - пять сотен человек, капля в море по сравнению со всем полком - несли службу в Петербурге, сменяясь каждый месяц. Таким образом гренадеры вели привольнейшую жизнь, прерываемую лишь месяцем службы, во все остальное же время, предоставленные по большей части самим себе, и младшим офицерам. А поскольку те тоже не отличались слишком уж истовым служебным рвением, и в отсутствие надзора частенько использовали эту свободу по своему усмотрению - полк, некогда вернувшийся из Варшавы овеянным славой стал неузнаваем. Ветераны турецкой и польской кампаний смотрели на такое "падение нравов", боевого духа и дисциплины с открытым неодобрением, но, поскольку больше половины личного состава полегло в Польше а на их место были набраны новички, то ворчания старых вояк никто не слушал. Засс, слишком занятый своими новыми обязанностями при Императоре - в Петергоф не наезжал, и, казалось, служба в одном из самых элитных полков императорской армии - сплошная синекура.
Все изменилось, когда Оболенский вернулся на службу и Засс передал ему полк со всеми полномочиями командира.
Ветераны полка хорошо помнили полковника по Турции и Польше, и протирали руки в предвкушении перемен, новички же не обратили поначалу на это назначение никакого внимания, полагая что новый начальник тоже будет сиднем сидеть в Петербурге. И жестоко просчитались.
Опытный кавалерист, некогда проделывавший по турецкой жаре и польским морозам марши до полутора сотен верст в сутки, чуть ли не каждый второй день наезжал из Петербурга в Петергоф и обратно, за тридцать верст, и хотя здоровье его уже плохо выдерживало такой режим - изменения произошедшие в полку, на его взгляд, того стоили.
В первую же неделю он отправил под шпицрутены с полсотни лентяев из рядовых, разнес в пух и прах младшую офицерию, засадив на гаупвахту одного ротмистра, а с двух поручиков на две недели снял эполеты и отправил на чистку конюшен. Ветераны лишь радовались, новички, крысясь и бранясь сквозь зубы вынуждены были все же подтянуться, но этого было мало. Оболенский сыпал взысканиями как из рога изобилия, и очень скоро восстановил бы против себя весь полк, если бы не несколько случаев, посеявших не только опасение перед новым командиром, но и ростки уважения к нему. 
Сейчас же, на плацу конно-гвардейского, в конюшнях и казармах которого квартировали и гренадеры, несшие службу в столице, выстраивалось всего лишь две роты - петербургский гарнизон полка.
Выезжая на плац, они на ходу перестраивались занимая треть всей площади шириной своего строя, становясь по десять в ряд, строго выдерживая дистанцию между рядами, и сохраняя разрывы в полкорпуса между каждыми пятью рядами, непрерывной линейкой взводов по пятьдесят человек в каждом. С левой стороны каждого взвода находился приставленный к нему младший офицер - подпоручик либо поручик, а пять взводов - составляли роту, предводимую ротмистром
Хоть плац был и велик, но ряд за рядом, взвод за взводом, стройными, четкими рядами верховые, казалось, занимали его целиком. Кони, вороные как на подбор, звонко чеканили шаг по схваченной легким декабрьским морозцем земле. Четкое, величественное зрелище для непосвященного глаза, пять сотен человек и лошадей выстраивающихся точно по линейке с равными промежутками, в совершенной тишине, нарушаемой лишь звуками команд и редким всхрапыванием лошадей.
Оболенский же, появившийся у въезда на плац одновременно с первыми въезжавшими на него рядами, в сопровождении подполковника Немирова и двух майоров, наблюдал за этим построением сощурив глаза от режущего их ветра, и не упускал ни малейшей детали. Когда обе роты выстроились - он поехал вдоль рядов шагом, осматривая каждого гвардейца, каждую лошадь, хотя глубина строя, казалось, обеспечивала задним рядам безопасность от придирчивого взгляда командира. Как бы не так.
Он не проехал и четырех взводов, как остановился, и не обращая внимания на моментально выступившего ему навстречу поручика- указал хлыстом на одного из гвардейцев в глубине строя.
- Третий в четвертом ряду. Где портупея?
Побледневший гренадер оглянулся на товарищей с самым растерянным видом.
- Господин полковник, прохудилась...
- А саблю вы стало быть к подштанникам привязывать будете? Выйти из строя. В караул в таком виде негодны. Привести себя в порядок, об исполнении доложить своему офицеру. Сроку - два часа.
- Слушаюсь, господин полковник...
Еще с десяток рядов и снова остановка.
- Поручик Савочкин, у вас во взводе не хватает троих. Куда подевались?
Поручик, казалось был смущен. Оттопыренные уши из-под блестящей гренадерки налились пунцом.
- Нездоровы ваше благородие.
Оболенский нахмурился.
- В лазарете? Почему не доложили?
- Никак нет... это... ну...
- Внятнее!
- Ну... перебрали накануне, господин полковник. - уши Савочкина пылали, он беспомощно перебирал в руках поводья, и, казалось мечтал о том, чтобы провалиться сквозь землю.
По рядам пробежал смешок, один из сопровождавших Оболенского майоров прыснул в кулак, но полковник резко обернулся через плечо, потом окинул взглядом строй, и смех моментально утих.
- Перебрали значит. И в казарме сейчас отлеживаются?
- Так точно..
Оболенский наугад указал в строй зажатым в руке хлыстом.
- Вы. Вы, вы и вы трое. Да. Выйти из строя. Марш в казарму, приволоките мне сюда этих гуляк.
Поручик только было открыл рот, но тут же замолчал, и полковник поехал дальше. Примерно на середине строя, ему на глаза попался Белозерский, но льдистый взгляд лишь скользнул по нему, словно не увидев, и он продолжил свой объезд.
- Второй в четвертом ряду. Что с вашим штыком?
- Не понял, господин полковник? - ошарашенный гвардеец вытянулся еще больше.
- У вас штык на винтовке на три вершка ниже положенного. Либо у вас одно плечо ниже другого, либо, что вероятнее, крепление штыка разболтано. Прикрутить нормально.
- Слушаюсь, ваше благородие.

Строй был пройден, и сделав круг Оболенский вновь выехал примерно к его середине, лицом к выстроившимся ротам, где дожидался Белозерский, заставил своего рослого вороного попятиться, став рядом с ним, и чуть склонил голову. Дожидавшиеся этого сигнала знаменщики в конце плаца - начали торжественный проезд вдоль строя, а пять сотен глоток грянули на провозимые мимо знамена "Боже, царя храни".
Только теперь Оболенский, ответив на приветствие Белозерского рассмотрел своего нового ординарца в упор, и остался доволен. Обмундирован тот был с иголочки. Однако конь - серый в яблоках орловец, тонкий, изящный, безупречный по статям жеребец - смотрелся здесь, среди пяти с лишним сотен уставных лошадей- совершенно неуместно.
- Доброго дня, корнет. Вижу вы потрудились над своим обмундированием, похвально. Однако, я должен указать вам на то, что ваш орловец не соответствует уставу. В Конно-Гренадерском положено ездить на вороных.
-

Отредактировано Евгений Оболенский (2016-06-14 19:53:40)

+3

9

Построение полка (пусть обыденное) было воистину торжественным и масштабным зрелищем. Наблюдать за этим внутри строя, в одном из его, казалось, бесконечных и совершенно идентичных рядов всадников - это одно. А стоять посреди плаца лицом к выстроившимся ротам подле полковника - совершенно другое. Белозерский отметил для себя весьма любопытную вещь: стоя в своей роте в третьем-четвертом ряду верхом на коне за спинами сослуживцев, ему всегда казалось, что он прикрыт и совершенно незаметен; а на деле оказалось, что видать всех, как на ладони, любое лицо, каждое. И презабавно было наблюдать, как вытягиваются по струнке солдаты при приближении полковника и как облегченно выдыхают и расслабляются по его удалению... Белозерский улыбался! Здорово было быть зрителем, а не участником этого действия. Наблюдение за тем, как награждают нагоняями, при этом ощущая себя защищенным, весьма повышает тонус!
Белозерский, похоже, очень верно поступил, заказав заранее новый черно-красный конногренадерский мундир на смену конногвардейскому, черно-белому с золотом. И доказательством тому была похвала - надо же - нового командира. После похвалы, впрочем, вновь последовал укор. Такой, словно мальчишке указали на то, что есть надо ртом, а не носом - будто бы Белозерскому неизвестно, что ему положено быть на вороной лошади. Алексу стало интересно, при каждом ли удобном случае Оболенский будет умничать. Еще бы устав процитировал, вообще была бы хохма.
- Не успел найти подходящего вороного коня. - Ответил он после обмена приветствиями. - Виноват.
Нарцисс был замечательным орловцем, которого Белозерский крепко любил. Искать ему замену не хотелось в принципе, но с уставом не спорят.
- Сменю при первой возможности.
Юный восемнадцатилетний офицер еще не обладал достаточными средствами, чтобы без повода самостоятельно купить себе хорошего коня. Потому Алекс довольствовался лишь теми лошадьми, что были в конюшне отца, и о покупке нового никогда даже не задумывался. От того, когда появилась необходимость покупки вороного, это стало для Белозерского вопросом.
- Разрешите поинтересоваться, господин полковник, - после паузы, с интересом наблюдая за происходящим вокруг и одновременно размышляя о чем-то своем, решился Алекс. - Как вы поступите с пьяницами?

Нарцисс

http://s54.radikal.ru/i143/1212/58/ffd7843619e9.jpg

Отредактировано Александр Белозерский (2016-06-15 13:15:04)

+4

10

Оболенский вскинул бровь и искоса глянул на юношу, никак не прокомментировав его слова о лошади. В другом случае он бы посоветовал ответившему ему такими словами - и в полк прийти "при возможности", но сейчас что-то его удержало. Он вспомнил вечер в Английском клубе, и то, что Белозерский тогда рассказывал о себе.  Только-только из Корпуса, хорошо если год после выпуска прошел, а то и не прошел еще, и главное.. "Сто рублей! Сто рублей, господа!"
Он как сейчас увидел зеленое сукно бильярдного стола, Анатоля, лениво ухмыляющегося и очиняющего кий, и Белозерского, оживленно жестикулирующего и рассказывающего о своем споре с приятелем. Кстати и спор этот вспомнился, едва не вызвав улыбку. Любопытно, вздумает ли он поспорить с кем-нибудь на службу у меня?
Но главное, что удержало его от резкого ответа - это та фраза про сто рублей. Если юноша так восторгался возможности такого выигрыша, то он явно не слишком роскошествует в средствах, хотя и мундир с иголочки и красавец-орловец говорили об обратном. Но Оболенский слишком хорошо знал, как умеют молодые офицеры пустить пыль в глаза, и блистать напоказ, на деле с трудом сводя концы с концами. Он лично знал поручика, который через третьих лиц продавал крестьян, чтобы позволить себе новый экипаж или какую-нибудь соответствующую быстро меняющейся капризной моде финтифлюшку. Сам он до таких дел был не охотник, и в средствах почти никогда не нуждался, за исключением тех трех лет, когда, пустившись во все тяжкие он едва не промотал все свое состояние. Да. Он мог понять Белозерского. Но, с другой стороны, близился парад, да и вообще позволить собственному ординарцу нарушать устав по форме тогда как никому раньше не дозволял, и неукоснительно соблюдал и сам - было бы недопустимым прецедентом.
- Странный вопрос, учитывая что вы бывший кадет, да и в армии не первый день. - полковник пожал плечами, глядя на строй, и слушая вполуха как ротные выкликают назначенных на сегодняшние наряды, каждый - в три смены, первую, вторую и ночную. Один наряд на Троицкий мост, один на Петровский, один на Иоанновский. Два на Дворцовую Набережную, три - к Зимнему дворцу, один - к Мраморному, два - к Марсову полю, три - на Невский и прилегающие кварталы...  Перекличка была, казалось, бесконечной, и вдруг неожиданно спросил, все так же, глядя на то, как выезжают из строя и выстраиваются по группам назначенные в караулы. - Где вы живете, корнет?

+4

11

Белозерский подумал о том, что придется, наверное, взять какую-никакую вороную лошадь из полковых конюшен - иначе несдобровать и новому ординарцу, и его орловцу. А злить в первые же дни нового командира не было ровно никакого желания.
Надо сказать, что Белозерский тоже вспоминал о той самой встрече в клубе Английского собрания. Да, неловко получается - тогда они с Ростопчиным и Оболенским обсуждали каверзы, которые Белозерский устраивал своему командиру и потехи ради, и ради выигрыша. И говорил он тогда о том, как карьеру военного хочет бросить, как осточертело и опрело ему быть на побегушках... А теперь получите, Оболенский, распишитесь. Самый никчемный ординарец из существующих, без веры в будущее и любви к отечеству, лоскутный повеса, гуляка и дебошир - ведь таким Белозерского считает полковник? Да, наверное, таким.
Именно потому казалось Александру, что расправа над пьяницами должна быть намеренной и показательной перед ним - чтобы неповадно стало учинять подлянки, чтобы напомнить жестокость расправы над провинившимися и возродить в душе юного корнета страх перед начальством.
- Морская, дом четыре, - ответил без задней мысли, - набережная Мойки. Я живу в особняке своих родителей с ними, сестрами и братьями. Желаете зайти на чай? - Полушутливо спросил вместо вопроса о том, зачем полковнику эта информация.

+3

12

Оболенский не ответил, все с тем же отрешенным видом глядя на развод рот, только слегка приопустившиеся и вновь поднявшиеся веки дали понять, что он услышал слова ординарца, и принял их к сведению. Однако, пояснять причин своего вопроса он явно не собирался.
К слову, ответ Белозерского явился для него приятной неожиданностью. Восемь из десяти молодых офицеров, едва выпустившись из Корпуса, старались подыскать себе отдельное жилье - подальше как от казарм, так и от родительского ока. Причины понятны - опьянение тем, что наконец вступил во взрослую жизнь ударяет в головы почище любого шампанского. Однако представление о свободе в большинстве случаев сводится понятию о том, что теперь можно кутить сколько вздумается. Вполне понятная тенденция, однако самому ему она была чужда, и он довольно пренебрежительно относился к тем, кто почитал пьянки и гулянки - показателем собственной лихости, тогда как по сути это были всего лишь пережитки обычного мальчишества. К свободе, настоящей свободе, которая требовала уединения не для кутежей, а напротив, для обеспечения необходимого самодостаточному человеку спокойствия - такие вот юноши приходили еще очень нескоро, если вообще приходили. Точно так же многие из вчерашних мальчишек, считали своим долгом отстраняться от семьи из опасения как бы их не сочли "домашними мальчиками", словно бы почтение к родителям, и спокойные, теплые отношения в семье были чем-то постыдным, недостойным "лихого парня". Со временем проходило и это, но, зачастую, слишком поздно, когда уже ничего нельзя было поправить. Сам с детства лишенный семьи Оболенский, насмотревшийся на семью Ростопчина умел ценить, хоть и со стороны, сплоченный семейный уклад, и тот факт, что Белозерский, несмотря на всю свою напускную лихость, щегольство и утрированно-нагловатые манеры, в лучших традициях недавних выпускников, тем не менее живет в родительском доме - характеризовало его с самой лучшей стороны. Хотя озвучивать вслух свое мнение Оболенский бы не стал, да и представлял, как забавно бы прозвучало в его устах подобное мнение.
Тем временем, на краю плаца показалась кучка людей, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся теми гвардейцами, что были посланы за проштрафившимися. Они действительно вели троих, из которых один шел довольно твердо, зато двоих других приходилось чуть ли не волочь под руки. На лице полковника на секунду отразилось ледяное отвращение, пока гвардейцы подвели провинившихся поближе. Выглядели те мягко говоря не лучшим образом. Встрепанные, помятые, опухшие, с налитыми кровью глазами, нетвердо держащиеся на ногах, и характерные гримасы явно свидетельствовали о тяжелейшем похмелье. Мундиры на них сидели кое-как, явно застегнутые посторонними руками. Повидимому посланные за ними гвардейцы постарались хоть немного привести товарищей в божеский вид, прежде чем вести на плац.
Сообразив, наконец, где находятся, троица как по команде округлила глаза. Оболенский разглядывал их молча, довольно долго. Под его ледяным взглядом все трое как-то странно сжались и принялись украдкой расправлять мундиры и поправлять пояса.
- Вот, господа, поглядите. Вот так выглядит неминуемая оборотная сторона загулов. - произнес он ни к кому не обращаясь, но над притихшей площадью, даже негромкий его голос был хорошо слышен почти всем. - Как по-вашему, эти господа выглядят лихими вояками? Смотрите хорошенько. Все вы в мечтах представляете как гарцуете под балконами дам, которые бросают цветы под копыта вашего коня, как увлекаете томную барышню куда-нибудь в укромный уголок, нашептывая ей что-то на ушко, или как несетесь в атаку, размахивая саблей. Скажите, вот такое воплощение "лихого вояки" соответствует хоть какой-нибудь из нарисованных воображением картин?
Ряды молчали, а троица присыженно опустила головы. Оболенский поднял глаза, обводя взглядом строй.
- Я говорил, и повторяю. Вы здесь - чтобы служить. Служить Государю и Отечеству. Ваш мундир - показатель вашего высокого долга, вашей избранности для великой цели. Вашего элитного статуса, потому что нет для мужчины большей чести чем служить своей стране. Ваш вид и поведение должны быть достойны этой чести. А на вас, - он вновь взглянул на провинившихся - мундир сейчас смотрится как седло на корове. Вы похожи на обычных трактирных забулдыг, а не на лейб-гвардейцев Его Императорского Величество. А потому - снимите мундиры, сейчас вы не стоите того, чтобы носить благородную форму полка, покрывшего себя славой в стольких сражениях.
Все трое, переглянувшись и потупившись, стали снимать мундиры. Находиться в одних рубашках по декабрьскому морозу было делом неприятным, впрочем Оболенский не собирался затягивать экзекуцию. Не отрывая от троицы презрительного взора, он покачал головой.
- Эх вы. Ваш полк сражался при Бородино, покрыл себя славой при Фер-Шампенуазе, в Турции и в Польше, совершил истинный подвиг под Варшавой а вы, шуты гороховые, потерпели поражение даже в сражении с бутылкой. Сказал бы что тошно такое видеть, но ведь даже не тошно а жалко, грустно и смешно. Вот и подумайте на досуге - может ли назвать себя мужчиной и воином тот, кто позволяет себе быть жалким и смешным.
- Господин полковник... - подал осипший голос один из троицы, которого едкие, спокойные слова отрезвили лучше чем это мог бы сделать крик.
- Отставить разговоры. - полковник взглянул на тех гвардейцев, что привели провинившихся. - В бочку с водой их, головами. И держать пока не отрезвеют окончательно. А потом - надеть стеганки и по два наряда в цейхгауз каждому. И мундиров сегодня не надевать, корове седло ни к чему. - он чуть повернул голову к одному из своих сопровождающих - Майор, проследите.
- Слушаюсь.

Отредактировано Евгений Оболенский (2016-06-17 15:25:45)

+3

13

Тираду, которой разразился полковник, Белозерский слушал, сдерживая улыбку. Нет, ему не были смешны слова Оболенского - как раз напротив, ему следовало прислушаться к ним и вспомнить их в очередной раз перед приглашением на очередной кутеж молодых и веселых друзей.
Ему было забавно другое:
Быть тенью своего командира, его молчаливым, верным, послушным последователем Белозерский научился еще на должности ординарца штабс-ротмистра Шувалова. И, стоя за его спиной, так или иначе ощущаешь себя причастным к каждому его поступку и действию, даже несмотря на то, что больше похож на каменное безмолвное и неподвижное изваяние. У Алекса создавалось такое впечатление, словно это он сейчас отругал непутевых солдат, когда они были старше его. Словно он дотошно проверил полк на построении. Словно его боялись. Это было... приятно. Нет, это не была жажда власти или желание показаться лучше, чем есть, вовсе нет. Это был престиж, которого Белозерский, откровенно говоря, пока не заслужил. Но заслужить хотелось.
Когда пьяницы были наказаны, все прочие необходимые и не очень действия полковника исполнены, Белозерский, дожидавшийся от него приказов, в свободную для командира минуту поровнял своего серого в яблоках коня с его уставным вороным и вопросил непринужденно и легко:
- Какие будут указания, господин полковник?

+2

14

Оболенский молча поднял руку, словно отсекая энтузиазм ординарца на какое-то время, и подозвал к себе одного из гвардейцев.
- Наряд на дворцовую набережную?
- Так точно, господин полковник. - немолодой, уже лет за сорок, гвардеец с седеющими бакенбардами, держался спокойно, с той небрежной почтительностью что у старых вояк граничит с простотой. В отличие от молодых, которые держались натянуто, словно шомпол проглотив, как напоказ, нарочито громко чеканили слова и выполняли команды - эта "старая гвардия" выполняла все то же самое совершенно спокойно и естественно, потому что для них подобное поведение являлось уже единственной нормой жизни. И выправка у них, как у самого Оболенского не имела характера сведенной до судорог спины, а была самым естественным положением тела, и в седле гвардеец сидел как влитой, и напряженной натянутости рядом с командиром явно не испытывал.
- Окажи-ка мне услугу, браток - Оболенский полез за борт мундира, и извлек оттуда маленькую записную книжку в черном кожаном переплете. - Знаешь где я живу?
- Дворцовая, нумер два. - беспечно кивнул вояка, поправляя ремень перекинутой за плечо винтовки - Кто ж не знает.
- Надо же - полковник едва заметно усмехнулся, выдернул коротенький карандаш, заткнутый за переплет, и, оперев раскрытую на первой же попавшейся чистой странице книжку о бедро, набросал несколько строк.
Почерк у него был быстрый, стремительный, буквы острые, вытянутые в длину, с резким наклоном вправо, четкий но неразборчивый, и Белозерский, которому надпись приходилась сбоку и едва ли не "вверх ногами" навряд ли смог бы успеть прочесть написанное. Оболенский же, расписавшись, выдернул листок из книжки, сложил вдвое и протянул гвардейцу.
- Будешь в наряде - проезжая мимо моего дома, загляни, и передай Федору. Сделаешь?
- Проще простого, ваше благородие. - гвардеец принял листок, и, получив кивок, знаменовавший что он может ехать, отдал честь двумя пальцами от виска, и отъехал прочь.
- Господа, я вас не задерживаю. - бросил Оболенский тем временем переговаривавшимся за его спиной подполковнику и майору, и тронув коня с места, кивнул Белозерскому, приглашая следовать за собой.
- Сейчас берите шинель, мы едем в Петергоф. - и на изумленный взгляд Белозерского -лишь тряхнул головой - К вечеру вернемся.

Одно то, что до Петергофа было тридцать верст, уже охлаждало любой энтузиазм. Это расстояние неторопливо преодолевали в карете часа за три, ощущая себя потом разбитыми, и вальяжно отдыхая потом "с дороги" чуть ли не целый день. Верхом и летом можно было добраться и за два, не слишком утруждая ни себя ни лошадь, но всю нижнюю часть тела ломило, а внутренние стороны бедер немели и выли от боли, руки подрагивали, а спина ощущала себя как после ударов молотком. Так было со всеми, даже с аристократами, привычными к седлу чуть ли не с младенчества - потому что верховые поездки по столице это одно, а вот непрерывная дорога на дальнее расстояние, пусть даже и не слишком резвым аллюром это совсем иное. Но - отправиться за тридцать верст, верхом, зимой, в мороз, а потом в тот же день вернуться обратно - это звучало по меньшей мере как издевательство.
Только вот кавалеристам, привыкшим к дальним маршам, тридцать верст - это чуть меньше часа пути - летом, и чуть больше - зимой. Хотя холод и ветер до костей, никто не отменял.
Однако, Оболенского похоже не волновало, что Белозерский в кавалерии чуть больше года, и к подобным броскам явно не привык. Все когда-нибудь начинают, значит и ему пора.

Из города, как не торопился Оболенский, они смогли выехать лишь через полтора часа. На подъезде к заставе у Таможенного острова громоздился целый обоз, возчики которого бурно выясняли отношения, да так жарко, что сразу стало ясно - никакими начальственными окриками их не проймешь. Тихо выругавшись, Оболенский направился к другой, но и тут им перегородила дорогу длинная вереница телег, сопровождаемых скучными, съежившимися в седлах верховыми. Не только гвардейцы готовились к Рождеству. В алчную столицу тоннами везли провиант и ткани, все то, чему суждено быть раскупленным к празднику. Полковник в нетерпении постегивал себя по сапогу хлыстом, а рослый вороной конь, нетерпеливо всхрапывал, и то и дело вскидывал голову, встряхивая своей роскошной гривой. Корсар, прошедший вместе с Оболенским три войны, и каким-то чудом выживший, насчитывал двенадцать лет от роду, и, разменяв молодость на матерую зрелость явно не утратил своего былого норова. Антрацитовая, все еще блестящая, шкура жеребца носила следы трех шрамов, белесоватыми неровными полосками пересекающими правое подщечье, левую сторону шеи и правое  бедро, свидетельствуя о непростой и боевой жизни. И, возможно старому вояке положено было сейчас доживать свой век в конюшне, но Оболенский не был сторонником мирной смерти от старости в собственном стойле. И, что странно - Корсар, те пять лет что хозяин его ездил разве что на охоту, на которую предпочитал брать лошадей помоложе - довольствовавшийся лишь короткими проездками - хирел и слабел, становясь более раздражительным чем раньше. Но стоило полковнику вернуться на службу, как и жеребец точно ожил заново, и вновь выступая на плацу перед сотнями своих четвероногих собратьев, гордо вскидывал голову, косил агатовым глазом и храпел, словно предупреждая всех и каждого, что он еще любого из них за пояс заткнет, и рано списывать его со счетов. Воистину, верно говорят что собаки и лошади многое, слишком многое перенимают у хозяев.

И когда дорогу, наконец, открыли - Белозерскому пришлось почувствовать это на своей шкуре. Корсар рванулся вперед длинным, низким, мерным галопом, которым мог отмахать десяток-другой верст не выказывая ни малейших признаков утомления. Нарцисс, чьи тонкие ноги и легкое сложение, казалось бы, должны были дать ему преимущество - потянулся следом, и поначалу легко удерживался вровень.
Скачка была бы прекрасна, если бы не влажный холод, ветер, рвущий с плеч шинели, тяжелый дух с Екатерингофской речки по берегу которой они мчались, брызги грязного снега из-под копыт, ложившиеся на сапоги...
Ту-тук, ту-тук, ту-тук - рыл тректатный римт галопа подмерзшую грязь. Минута за минутой. Оболенский не оборачивался и не разговаривал - на его лице не отражалось никакого напряжения, он лишь слегка пригнулся к шее Корсара, держа повод привычно и легко, пропустив ремешок под тремя пальцами. Единственным проявлением дискомфорта было то, что он поднял воротник шинели, чтобы защититься от ветра, но во всем остальном выглядел таким спокойным, точно сидел в клубе за сигарой и коньяком. Зато Корсар был в своей стихии. Мощный жеребец нес своего всадника так легко, словно тот ничего не весил. Верста за верстой, не сбавляя шага, даже когда орловец, быстрый на рывке но не отличающийся выносливостью стал отставать.
Оболенский не сразу заметил, что ординарец отстает - оглянулся, щурясь от ветра, чуть придержал жеребца, переходя на рысь.
- Не отставайте, корнет!
Было ясно, что тот отстает не сам по себе. Несмотря на холод от орловца валил пар, а начинающие выкатываться глаза и попытки "зажевать" удила явно свидетельствовали о том, что тот утомлен и готов взбунтоваться. Полковник нахмурился.
- Корнет! Вы не на карусельной лошадке и не на параде. Отпустите повод свободно и крепче держите шенкеля! Ваша лошадь уже устала, а мы не проехали и полдороги. У вас устанут руки, и лошадь вы заморите раньше чем моя хотя бы вспотеет.
И, словно решив что этим все сказано, он выдвинулся на полкорпуса вперед. но, тобы дать уставшему орловцу время отдышаться, все еще придерживал своего коня. Однако, прошло не более и десяти минут, как он кивнул.
- Ходу. Дольше отдыхать нельзя, распаренным коням идти шагом - прохватить может.
И снова тронул вороного каблуком. Корсар всхрапнув, пошел широкой, размашистой рысью, Нарцисс потянулся следом, и снова лишь ветер свистал в ушах, а промерзающая земля, деревья вдоль дороги, приземистая деревенька, ввыглядывающая из-за облетевшей березовой рощи - все это полетело навстречу, пролетая мимо них, и оставаясь позади.

Отредактировано Евгений Оболенский (2016-06-23 12:05:20)

+4

15

Оболенский! Сам он, дьявол его побери, на карусельной, мать его, лошадке! Нарцисс кто, как он думает? Лошадь извозчика? Срочного курьера? Или чертов пегас? Петергоф что, горит?! Или кто-то засунул в зад его коню кусок острого перца?
Куда было торопиться: полчаса - цена вопроса! Загнать лошадь ради прихотей полковника? Белозерский скорее спешился бы и пошел пешком!
Нарцисс был красивым, стройным конем, которому впору было вышагивать на плацу, красоваться перед барышнями и есть яблоки из их нежных рук. Это было чуткое, доброе, верное создание с кротким нравом и легкой поступью. Беспощадно гонять его как ломовую лошадь? Боже правый, полковник! Не жаль ему было Белозерского - пускай! Но проявил бы сочувствие к Нарциссу!
Если первые полчаса пути приносили хоть какое-то удовольствие, то остальное время показалось каторгой. Немели окоченевшие на ветру пальцы, держащие натянутые поводья, ныла спина, пробрал озноб от влажности и холода.
Впрочем, несмотря на гнев к Оболенскому внутри себя, Белозерский послушал его совет и ослабил поводья что, наверное, пошло на пользу - ослабло напряжение в запястьях, да и Нарциссу стало свободнее. Прочем, для любого маневра Белозерскому вновь приходилось их натягивать, прилагая при этом больше усилий, чем раньше - это выводило из себя. Эти манерные, пафосные указы Оболенского - их нужно понимать с полуслова, как провидцу! И когда в очередной раз Белозерский дергал несчастного Нарцисса, нечаянно замечал, как полковник ведет своего вороного, едва натянув поводья - это бесило еще сильнее! Никак Алекс не мог взять в толк, как у него это получается - ни что иное, как демонская магия. Как пить дать...

Когда путь был завершен, в голове Белозерского была одна мысль - их ждет дорога обратно. Ему не было жаль себя, хотя он за ночь на мосту и эту утреннюю дорогу вымотался так, будто работал на каменоломне. Ему было жаль коня. Он ободряюще похлопал Нарцисса по холке, когда тот перешел на рысь, ведя своего наездника вдоль вытянутых бесконечных казарм и конюшен. Нет, завтра утром орловец не выйдет на утреннее построение. Белозерский возьмет другую лошадь - любую другую, хоть белую, но только не Нарцисса. Ха! А было бы забавно посмотреть, какую состряпает мину Оболенский, выйди и впрямь Белозерский на построение верхом на белой лошади. Алексу тут же захотелось провернуть эту безобидную выходку ради зрелища.
Караульные, приветствуя проезжающего мимо полковника, вытягивались и отдавали честь. Тишина дороги, нарушаемая лишь топотом лошадиных копыт по грязи, теперь сменилась городским шумом и суетой. С плаца доносился звонкий, резкий голос, выкрикивающий команды ротам на построении.

+3

16

Если построение на петербургском плацу всего лишь двух рот было внушительным зрелищем, то что сказать о теперешнем, когда понемогу на огромный, чуть ли не в четверть Дворцовой площади плац выезжали друг за другом целые вереницы всадников. Оболенскому пришлось выждать не более десяти минут, прежде чем появились первые, но вот шествие это казалось бесконечным. По всем огромным конюшням сейчас царила суета, седлали и выводили лошадей, покрикивали, переругивались, спешили, и тянулись, тянулись к плацу нескончаемым потоком, уже выезжая на мощенный широкими плитами плац, и на ходу перестраиваясь повзводно. Отставшие спешили нагнать своих, те кто успел выехать первыми - придерживали лошадей чтобы не выбиваться, и полковник, наблюдавший за всем этим у въезда на плац, внутренне был доволен. Всего за пару месяцев ему удалось основательно выдрессировать распустившийся было на петергофской свободе полк. Теперь они не выезжали на плац кучно, как кадеты, строясь уже там и внося неразбериху, а почти автоматически собирались во взводы и роты еще только подъезжая к нему. Похоже ответственные за строевую подготовку офицеры заслужили поощрение, если так пойдет дальше - то на параде за своих ребят не придется краснеть.
Он не смотрел на Белозерского, уже сейчас, чтобы не терять время на проезд вдоль огромного строя - сидел в седле у самого въезда и,  рассматривая каждого въезжающего на плац, скороговоркой отмечал вслух.
- Второй взвод первой роты - крайний во втором ряду - вот -вот подкову потеряет. Четвертый взвод - у лошади заеда на копыте. Вторая рота первый взвод - шестой в пятом ряду - что за синяк под глазом? Корнет, запоминайте. Четвертая рота третий взвод - в строю прореха, кого-то не хватает. Пятая рота второй взвод - у двоих нет портупей, у одного рука рука в лубке.
Оболенский не заботился о том, как Белозерский сходу запомнит всю эту ахинею, которая для привычного уха звучала вполне ясно и четко, а вот корнету, с непривычки могла в одно ухо влететь в другое вылететь. До тех пор тот, будучи ординарцем штабс-ротмистра мог отвечать разве что за пол-роты, сто двадцать пять человек. Сейчас же на плац казарм Конно-Гренадерского выезжал почти весь полк, за исключением тех двух рот, что оставались в Петербурге.
Полк насчитывал две с половиной тысячи человек личного состава*. Не считая обслугу, цейхгауз, поваров, врача, и прочих. Десять рот, по двести пятьдесят человек в каждой. Было отчего растеряться в первую минуту. Впрочем, Оболенский не затягивал. Время близилось к полудню. Едва вся эта толпа выстроилась, как он поехал вдоль строя, высматривая - где и что мог не заметить сразу, и добавляя бедняге Белозерскому работы, после чего кивнул знаменщику. Здесь было холоднее чем в Петербурге, держать людей на плацу долее необходимого без шинелей - не было нужды, и едва закончился гимн, прозвучала команда разойтись.
- Недочеты запомнили? Отправляйтесь. Этих двоих, с синяком, и с рукой в лубке ко мне, остальным предупреждение. Заодно представьтесь личному составу - ординарец это мои руки, глаза и уши, так что тут каждая кошка вас знать должна, и относиться соответственно, и вы тут должны изучить каждый камень. После - наведайтесь в лазарет, узнайте как там те два балбеса, что затеяли дуэль на прошлой неделе, и поговорите с главным конюхом. Фуража нам должно хватить еще на четыре дня, спросите - много ли остается, а потом возвращайтесь. - он тронул коня с места, даже не прикоснувшись к поводьям, одним движением носками сапог вдоль вороных боков - Найдете меня в канцелярии. 
Возможно другой бы представил своего ординарца самолично, но Оболенский этого делать явно не собирался. Напротив. Парню надо было учиться быть офицером по сути а не просто мальчиком в красивом мундире. А прежде всего - умению соответственно поставить себя с подчиненными. И водить за ручку он не умел. Его методом обучения было - бросить начинающего учиться плаванию - в воду, и лишь незаметно подстраховывать. Страх, гнев, досада, и отчаянное желание выплыть служат большей мотивацией чем полфунта пряников. Удовольствия этот процесс приносит мало, зато результат того стоит.  И приносит обучаемому куда больше самоуважения сознанием того, что достигаешь чего-то сам, чем когда добрый дядюшка водит тебя за ручку.
И уже отъехав на полсотни шагов, когда к нему подъехал с вопросом один из ротных, полковник, после того как ответил на вопрос - незаметно кивнул головой назад, туда где оставался только что загруженный делами на ближайшую пару часов, Белозерский
- Видите этого юношу, Михаил Александрович? Мой новый ординарец. Недавно из Корпуса и при большой части впервые. Будьте добры передайте остальным офицерам - повнимательнее к парню. Мне его дрессировать и учить, а вам....
- Это как вы меня дрессировали, полковник? - ротмистр Сервалин понимающе улыбнулся - Перед Польшей, помните?  Этакий контраст между несносным начальством и сплоченным полковым товариществом? Ох я тогда вас терпеть не мог!
- Мне и не надо чтобы меня могли терпеть - холодно сощурился Оболенский, однако, ротмистр, знавший его не первый год уже умел определять едва заметную усмешку поблескивающую в льдистых глазах. - Мне нужны офицеры, которых не стыдно представлять Императору, и солдаты с которыми в любой бой не глядя.
Сервалин кивнул с грустноватой понимающей улыбкой. Ему было не более двадцати пяти лет, но за спиной у него уже была Польша, знаменитая Варшавская мясорубка ** из которой попавший в окружение и отчаянно сопротивлявшийся полк не чаял выбраться живым.
- Не беспокойтесь, полковник. Примем вашего парня, как полагается. И что вы за него ходатайствовали, тоже не скажу никому.
- Благодарю. - Оболенский кивнул, и перешел к другим делам. - Где Зимин? Он должен был быть уже здесь.
- Он здесь. В цейхгаузе. С каптенармусом ругается - во всяком случае он там был час назад. Полковник, надо бы с ним что-то делать, этот прохвост совсем обнаглел!
- Подводы им обещанные - пришли?
- Нет! То-то и оно, и представьте... - кони удалялись медленным шагом, оставляя плац за спиной

* Расположение основных казарм Конно-Гренадерского в Петергофе

http://s3.uploads.ru/zy3ER.jpg

**Варшавская мясорубка - битва под Варшавой в 1831 г

"Во время сражения под стенами города [Варшавы], Конно-Гренадерский полк внезапно очутился окруженным четырьмя польскими кавалерийскими полками. Гренадеры отбивались с отчаянной храбростью; полковой командир был ранен саблей в голову; почти все офицеры убиты и древки у штандарта перерублены, а штандартные унтер-офицеры изрублены; полк погибал. В это время командующий лейб-гусарами старший полковник Мусин-Пушкин ударил со своим полком на торжествующих уже поляков.
— П. К. Бенкендорф. Краткая история лейб-гвардии гусарского его величества полка"

Отредактировано Евгений Оболенский (2016-06-23 12:37:41)

+3

17

Белозерский не сразу понял даже, что Оболенский обращается к нему, перечисляя подряд допущенные рядовыми недочеты - слишком непринужденно и безразлично он говорил, не удостоив ординарца даже взглядом. Нет, быть предметом интерьера Белозерский не привык.
Конечно, он попытался запомнить всех, кого перечислил полковник, но в итоге в лучшем случае припомнил половину. Подходя к пятой роте, он отлично помнил, что кого-то из его роты отмечал полковник. Но вот кого? Этот, с рукой в лубке. И должен быть кто-то еще... Нет, не вспомнить. Ладно, надо двигаться дальше. Представляясь шестому по счету ротмистру Белозерский к ужасу своему обнаружил, что уже забыл имя пятого! Ведь он только что представлялся! Дьявол!
Тех двоих, одного с синяком на лице, второго с изувеченной рукой, Александр сразу отправил к канцелярии, наказав его дожидаться. Высказал остальным, кого вспомнил, замечания. И далее отправился в лазарет, куда отправил его Оболенский разузнать о дуэлянтах. Его встретил фельдшер:
- Что стряслось? - Испугался он, увидев Белозерского.
- Ничего, - он хотел было представиться и объясниться, но он перебил:
- А чего явился, здоров если? Натоптал...
- Белозерский Александр Васильевич, - холодно представился, игнорируя желание ответить хамке взаимностью. - Ординарец полковника Оболенского, прибыл по его приказу узнать о самочувствии дуэлянтов.
Врач нахмурился.
- Кого-о?
- Полковника...
- Да знаю я Оболенского! - Огрызнулся, свирепея на глазах. - Дуэлянтов каких?
- А их много? - Опешил, недопонимая. - На прошлой неделе дуэль была.
- Нет у нас никаких дуэлянтов!
- Как это нет?
- Вот так вот. Нет и не было.
- Быть не может того!
Закралась мысль о том, что Оболенский, быть может, хотел таким примитивным образом подкинуть работы новому ординарцу и проверить, как он себя поведет. Но разве способен этот человек, сотканный из самой серьезности и практичности, заниматься такой ерундой? В любом случае прежде, чем явиться к командиру и заявить, что в лазарете нет и не было никаких дуэлянтов, нужно эту подозрительную информацию десять раз проверить.
- С ранениями пулевыми поступал кто?
- Ну, был один.
- Так ведите к нему!
- Да нет его, говорят тебе, остолоп. Нет!
- Помер?
- Типун тебе на язык! - Фельдшер сплюнул. - Навязался тут на мою голову... Отпустили уже! Отпросился - здоров, говорит. А на кой черт тут кровать занимать, не болен если?
Белозерский скрипнул зубами. Он узнал имя поступившего, в каких казармах его искать, и отправился к нему, чтобы узнать, наконец, была дуэль или ее не было.
Он нашел Пчелова Алексея Федоровича в казармах, в спальных комнатах на отведенной ему, судя по всему, кровати, на которой тот преспокойно спал.
- Пчелов?! - Разбудил его Белозерский  голосом.
Тот встрепенулся, подскочил, испугавшись, бормотал что-то вроде "так точно" и продрал глаза. Левое предплечье солдата было в повязках, сам выглядел опухшим, помятым, с очевидным запахом водки изо рта. Встать на ноги он смог с трудом.
- Почему не были на построении, почему в таком виде?
- А вы?..
- Белозерский Александр Васильевич, ординарец полковника Оболенского, - к середине дня эта фраза начала произноситься скороговоркой.
- А... Так у меня эта... травма.
- Почему не в лазарете?
- Так мне и тут недурно, - пожал плечами Алексей.
- Отпросились, чтобы пить! - Сделал вывод Белозерский, глядя на него. - Как получили травму?
Пчелов потупился.
- Дуэль - была или нет, отвечайте!
- Была... - Как-то неуверенно ответил.
- Имя оппонента? - Снова молчание в ответ. - Имя!
- Пчелов... Николай Федорович.
- Так, - мотнул головой, - стало быть, брат ваш. Вы стрелялись с... братом?
- Тут такое дело, - вздохнул Алексей и присел на край своей кровати с явным головокружением, всем свои видом являя перед ординарцем свое недомогание. - Понимаете, мы в ту субботу по мишеням стреляли. В прилеске, у Товарной улицы, знаете? Костер, гитара... Пили, куда без этого... Ну и подстрелил он меня, проклятый!
Белозерский вскинул голову, желая было вставить свое слово, но рядовой перебил:
- Я не держу зла на него! Я сам виноват! Отлежусь еще день - и завтра буду на построении, клянусь!
- Зачем про дуэль было врать?
- Что вы! Мне и в том месяце угораздило попасться. Свадьба сестры, понимаете? Напился, подрался - как без этого, с кем не бывает. А теперь за это, - он кивнул на забинтованную руку, -  с меня три шкуры сдерут! А за вранье вообще эполеты снимут...
Белозерский вздохнул - и что теперь было с ним делать?
- Александр Васильевич, миленький, - Алексей поднял жалобный взгляд, - будь человеком, не сдавай меня полковнику, а... Я тебе обязан буду - по гроб буду обязан!
http://s017.radikal.ru/i416/1602/67/f1699d6eb1b7.png

Справившись с возложенными на него обязательствами, Белозерский направился в канцелярию, где было условленно встретиться с Оболенским. Будучи наученным еще ротмистром Шуваловым, Александр разузнал, где искать кабинет полковника и отправился туда, но его там к удивлению своему не обнаружил. Более того, кабинет был совершенно пуст, со скромной мебелью, пустыми стеллажами и голыми окнами без портьер - все выглядело так, словно кабинет ждал своего хозяина, но до сих пор не дождался.
Оставалось лишь отправиться на поиски. Коридор за коридором, зал за залом, канцеляристы подсказали офицеру, что полковник только что ушел. Что, это так всегда будет - беготня за Оболенским? Может, ему повесить на шею колокольчик?
Догнал Белозерский командира только на выходе из канцелярии. Доложил ему о том, что представился перед ротами и передал замечания от лица полковника; указал на тех двоих, которые дожидались полковника и его ординарца у канцелярии - один с синяком, другой с лубком на руке; повторил слова конюха, сказавшего, что сечки хватит дней на пять, максимум - на неделю, а вот фуражный ячмень сегодня уйдет последний.
- Имена дуэлянтов узнал - Николай и Алексей Пчеловы, братья единоутробные. Стрелялись из-за дамы, первый прострелил предплечье второго, только зацепил, оцарапал. Николай здоров, на построении был, Алексей из лазарета выписан, завтра обещался занять свое место в строю. Зла друг на друга не держат - помирились. Как прикажете поступить с ними?
Разумеется, в первый день службы прослыть дятлом Белозерский не желал - с места в карьер прыгать. Сдай он Пчеловых Оболенскому с потрохами, тут же прослыл бы доносчиком. Солдаты, надо сказать, и без того принимали новое начальство в виде восемнадцатилетнего юнца со скрипом. Давать им поводы для ненависти - лить масло в огонь. Да и молодых Пчеловых Алекс как никто понимал, потому сам таким был и оставался, не без греха за спиной. Подставлять их не хотелось - всякий имеет право на ошибку, шанс оправдать себя в рядах русской армии. Правда, давать этот шанс Белозерский право не имел, но об этом же никто не узнает!

Отредактировано Александр Белозерский (2016-06-29 14:11:00)

+3

18

- учти - проверю.- заканчивал фразу Оболенский, когда ординарец подошел к нему. Он беседовал с каким-то здоровенным типом в сдвинутой на затылок кроличьей шапке с забавно оттопыренными ушами, и внушающем уважение меховом тулупе, перепоясанном широченным кожаным поясом. Хотя Оболенский был высок ростом, этот гибрид мужжицкого, купеческого и военного возвышался над ним почти на голову, и казался втрое шире, но тем забавнее смотрелось его смущение. Этот здоровенный детина казался съежившимся и глядел на полковника с явно различимым опасением, точно мальчишка, пойманный на краже варенья. Двое офицеров за его спиной, выглядели довольными и почти счастливыми, с удовольствием слушая этот диалог.
- Но вашбродь...
Заметив Белозерского, полковник обернулся к нему, не слушая виноватого гудения своего собеседника, выслушал его доклад, кивнул, и снова повернулся к здоровяку.
- Если думаешь, что я заставлю своих ребят тащить весь этот скарб на своем горбу - ты сильно ошибаешься. Чтобы завтра все подводы были, иначе сквозь ты у меня сквозь строй всего полка пойдешь.
Детина посерел, и уставился на офицера круглыми глазами.
- Э-эм... как это... вашбродь... сквозь строй-то... я ж это... не военный.. - спотыкаясь на каждом слове забормотал он.
- А вот так. - сухо отрезал Оболенский.  - Думаешь получил подряд на армейские поставки, так только одни пенки снимать будешь? Черта с два. Коли связался с армией, то и обходиться с тобой буду соответственно. Один день задержки так и быть, прощаю, на первый раз. Но дальше чтобы накладок не было. Твоего предшественника, за то, что вздумал на полковую кухню муку порченную поставлять, я под шпицрутены отправил, и за тобой дело не станет, а потом - иди, жалуйся хоть Государю Императору, если задницы хватит. Будешь дело свое делать справно и честно - за мной не постоит, но задержек или мошенничества не потерплю. Ясно?
Детина, набычившись, наклонил голову, а пара младших офицеров за его спиной, явно и нескрываемо наслаждалась этой выволочкой.
- Свободен! - Оболенский резко махнул рукой, и повернулся к Белозерскому. - Ну что, где эти двое?
Узнав, что оба ждут на выходе из канцелярии - он направился туда, на ходу натягивая перчатки. Двое гвардейцев и правда ждали, притоптывая от холода.
- Что с рукой? - не тратя лишних слов, осведомился он у первого.
- Сломана, господин полковник.
Оболенский вскинул бровь, явно требуя пояснений.
- С лошади упал, ваше благородие. - как-то слишком быстро отчеканил гвардеец, вытягиваясь во фрунт, и глядя на полковника широко раскрытыми честными глазами. - Виноват, больше не повторится!
- С лошади? - Оболенский хищно прищурился - Ты, солдат, меня за идиота не держи. За вранье влетает больше чем за проступок, сам знаешь. Ты парень из седла не вылетишь, даже если тебя  вместе с лошадью вверх тормашками перевернуть, да потрясти хорошенько. Думаешь - не знаю кто на что горазд,  господин Ныркин?
Гвардеец только глазами хлопнул несколько раз. Он явно не ожидал, что полковник знает его по имени. Где уж объяснить бедолаге, что командир обязан знать всех, каждого из своих людей, будь их хоть дюжина рыл, хоть две с половиной тысячи, да хоть все десять тысяч. В этом отношении память Оболенского была непогрешима с юности, и про каждого кто когда-то служил под его началом он знал все - где и когда родился, крестился, женился, и так далее. Однако, выдумка явно потерпела крах, и бедняга потупился.
- Виноват, господин полковник. С забора упал.
Оболенский вскинул брови.
- С какого забора?
- С кирпичного. - гвардеец вздохнул, и неуверенно пожал плечами. - К даме в увольнительную ходил. А там.. ну... муж вернулся... ну и....
- Час от часу не легче. - Оболенский нахмурился - Надеюсь мундиром своим там светить не вздумал?
- Что вы, ваше благородие! - Ныркин ошалело вскинул глаза. - Нет, конечно! Я ж не первый год, знаю  что и как...
- Ну-ну. - полковник с мгновение подумал, и кивнул назад, на дверь из которой только что вышел - Марш в канцелярию. В таком виде ты мне тут не нужен, а на параде - тем более. Отпуск на месяц, с сегодняшнего дня.
Гвардеец просиял
- Спасибо Евгений Арсеньевич!
- Отставить фамильярности - Оболенский усмехнулся беззлобно. - За попытку соврать - пока только предупреждаю. но предупреждаю я лишь один раз. Имей в виду - мне врать бесполезно. Рано или поздно все равно узнаю, и огребешь тогда по самое горлышко. В чем бы ни был виноват - дешевле сознаться сразу и самому. Ясно?
- Так точно! - лучезарного настроения солдата это не испортило.
- Свободен. А с тобой что? - полковник поглядел на парня с подбитым глазом - Если собираешься сказать, что свалился с лестницы - учти, я тоже в Корпусе учился.
"Подбитый глаз" переминался с ноги на ногу, и, наконец, тихо пробубнил, не поднимая глаз.
- Подрался, ваше благородие. В трактире, по пьяни.
- Тоже в увольнительную?
- Так точно - гвардеец вздохнул, и поглядел исподлобья, потому что в спокойном сухом голосе не услышал ожидаемых леденяще-гневных ноток.
- И кто тебя отделал?
- А, пес его знает, - парень вздохнул - Тип какой-то полной кружкой съездил. Ну а потом...
- Ага, значит позавчерашняя драка в "Ведьмином корыте" - твоих рук дело? - поинтересовался Оболенский. Гвардеец уставился на него так же ошалело, как и его товарищ до того. Угу. И этот понятия не имеет что командиру полка поступают все доносы, кляузы, и сводки отовсюду, где только засветились его подопечные, начиная с жандармерии, и что на чтение всей этой макулатуры, равно как на возню с остальными бумагами из канцелярии и штаба, полковник тратил почти все свои вечера, и большую часть ночей.
- Значит так. Что вы там в своих увольнительных делаете - меня не касается. Но честь мундира ронять в трактирной драке, чтобы всякая пьянь смеялась над тем, как гвардейца его величества мордой в стойку впечатали - не позволю. Ясно?
- Ясно, ваше благородие. - вздохнул гвардеец.
- Очень на то надеюсь. Два наряда на конюшню, а потом - месяц внеочередных занятий по рукопашному бою. Кто ваш инструктор? Ларин?
- Так точно, господин полковник, - приунывший было солдат снова встрепенулся. - Он самый.
- Хорошо, пусть отчитается о ваших успехах. Стыд какой - от кружки в трактире не увернуться! Еще раз повторится - дешево не отделаешься. Свободен!
Гвардеец отдал честь, и испарился.
- Идемте, корнет - Оболенский кивнул ординарцу, и направился вместе с ним к улице, по направлению к стрельбищам, высившимся по другую сторону Конногвардейской. - Что касается тех двоих, что стрелялись - когда вернемся - Алексею Пчелову - обратно в лазарет. Если нездоров - пусть сидит там. Если здоров - то должен быть в строю, незачем в казарме охолаживаться. А Николаю - недельный наряд на стрельбище. Мазила чертов - какого дьявола стреляться ради того чтобы попасть противнику в руку, не дуэль а фарс какой-то!
Их то и дело нагоняли какие-то солдаты - кто с запиской, кто со словесной передачей, дважды подходили младшие офицеры - один испросил внеочередную увольнительную и вытянулся лицом, когда на протянутой бумажке ходатайства полковник без лишних слов нацарапал карандашом "Отказано", используя вместо стола - свое левое предплечье, второй попросил разрешения жениться, которое и было ему дано, но с такой горькой и едкой усмешкой, что более внимательный человек задумался бы.
У входа на стрельбище их встретил еще один офицер, весьма встревоженного вида.
- Господин полковник, с порохом-то у нас беда. Всего бочонок остался, что в Петербург повезем?
- Господин полковник! - размахивая какой-то бумажонкой к ним сзади подбегал молоденький канцелярист - Отпуск для Дмитрия Ныркина! Вы велели?
Оболенский устало кивнул офицеру, подписывая бумагу, поданную запыхавшимся юношей.
- С порохом решу.  Покажите пока, чего стоят наши ребята...

Отредактировано Евгений Оболенский (2016-07-04 12:47:38)

+3

19

Белозерский был вымотан, как ломовая лошадь на каменоломне, когда этот проклятый день подошел к своему концу. И если с утра Алекс мечтал о рюмке водки, то сейчас все его мечты сводились к ровной чистой поверхности, на которую он ляжет. И умрет. Ну, или уснет. Как получится.
- Петр! - позвал конюха Алекс, когда заводил уставшего Нарцисса в конюшни поместья Белозерских. - Ты где, проклятый?! Бухаешь опять? Увижу - в этот раз точно матери сдам, так и знай!
Угрожал он, но Петра так и не нашел, поэтому завел орловца в стоило сам, погладил его по холке, не стал снимать седло, оставив это конюхам, и вышел, намереваясь прямиком попасть в свою спальню и до самого рассвета беспробудно проспать.
Но едва успел выйти из конюшен, как донесся до него ребяческий задорный крик.
- За Императора Всероссийского, Петербург и Россию матушку получи, невежда!
Судя по всему, голос Николаши.
Николаю Васильевичу Белозерскому было шесть лет от роду. И являлся он одной большой любовью всей семьи. Все с ним возились, обожали и опекали. В том числе Алекс, который видел в этом пацане самого себя. Таким же вздорным и бесноватым тот был.
Белозерский пошел на мальчишеский голос, обогнул усадьбу и, заглянув за очередной угол, увидел такую картину:
На заднем дворе поместья на ровной площадке бывшей лужайки, ныне припорошенной скудным снегом, стоял конь. Высокий, вороной, статный. Таких не было в конюшнях князя Белозерского. И что он делал во дворе, знал один бог. Конь был оседлан. В седле с видом императора всея Руси сидел довольный Николаша, держал в одном кулачке поводья своего скакуна, во второй ветку какого-то дерева и хлестал ею по лысине несчастного конюха Петра, который слонялся вокруг.
- На тебе, на! - кричал Николя, снова шлепая веткой по голове конюха. - Получи, проклятый! Изведай силу офицера императорского!
Алекс застыл и замер с открытым ртом, не веря глазам.
- Силы противника прибывают! - завопил радостно мальчишка, увидевший новую фигуру в своей игре и невероятно обрадовавшись. - Лети, мой ворон! Впере-е-ед!
И дрыгался в седле, стараясь подогнать коня. Лошадь, надо отметить, не реагировала на эти ребяческие веселья ровно никак, считая себя, судя по всему, выше подобных игр. Потому Николаша снова хлестал веткой по голове и плечам Петра, а тот понуро повел коня за уздечку вперед, к прибывшему Александру.
- Быстрее! Быстрее! С разгона, Петр!
«Шлеп, шлеп» ему веткой по лысине. Бедный Петр побежал вперед, конь за ним, стариком,  поспевал скорым шагом.
- Кто? Откуда? - глядя на новинку, вопрошал обескураженный Алекс, утомленность которого сняло как рукой.
- Нечистая сила, помри! - Николаша размахнулся веткой, целясь в брата.
Но Алекс перехватил его запястье в воздухе, не дав себя ударить.
- Маленький дьявол! - любяще ругнулся, дернул его на себя, Николя соскользнул с седла, падая в объятья брата, который его подхватил.
- Я Николай! Император твой! На колени, холоп! Ниц! - верещал, трепыхаясь в его руках и пытаясь выбиться из рук.
- Я тебе сейчас дам холоп! - и, применив суровую силу, прижал к себе спиной, держа крепко за плечи одной рукой, а второй с силой зажал его рот, вжав в себя затылком. Николаша замычал, задергался, замахал кулаками в воздухе, тщетно пытаясь выбраться.
- Откуда конь? - повторил Алекс вопрос Петру, не обращая внимания на ребяческие крики.
- Да батюшке вашему прислали! - конюх пожал плечами, потирая раскрасневшуюся лысину.
- Отцу? Но кто?
- А почем мне знать? Не сказали. Сказали князю Белозерскому. И все.
- Князю?
- Агась.
- Белозерскому?
- Агам.
- А ты не уточнил, не мне ли?
- А вы, часом... Штоле... Тоже князь? - округлил глаза Петр. - Да я... То бишь... Не подумавши!
В эту секунду, кое-как выкрутив голову, Николаша умудрился поймать зубами руку Алекса и цапнул его.
- Ай! - отдернул кисть и зашипел от боли. - Вот дрянь! - и в отместку принялся щекотать младшего, тот завизжал и заверещал истошно, отбиваясь что есть мочи, но очень скоро выдохся и стал от щекотки и смеха задыхаться и молить отпустить. - Кто ты, напомни мне, а? - мучил его Алекс.
- Ник... А! Ахаха! Николаша! Николаша я! Ох! Отпусти!
- А я кто такой? Ну-ка! Скажи! - беспощадный старший брат.
- Говнюк! - Выдал Николя и тут же был был подвергнут такой пытке щекоткой, что едва не умер в руках брата и очень скоро запищал из последних сил. - Прости, прости! Князь! Аааа! Князь Белозерский!
- То-то же!
Алекс выпустил обезьянку, и Николя театрально повалился на землю у его ног, чтобы отдышаться.
- Видишь, Петруха! Даже дети знают, кто я!
- Я не ребенок! - взвизгнул кто-то с самой земли.
- Цыц! - пихнул его сапогом в бок Белозерский.
Конь одним своим видом завораживал. Черный, без отметин, молодой, от того стройный и грациозный. Куда выше и крупнее кого же орловца. Тяжелее. С богатой, густой черной гривой, черным хвостом до самой земли. И умными, спокойными глазами. Он лениво жевал удила. Дергал хвостом небрежно. Меланхолично опускал голову под рукой своего нового хозяина.
- Кому же платить за него? - поглаживая по блестящей черной морде, спрашивал негромко Белозерский, обернувшись к конюху.
- Никому. В дар сказали, барин. В дар князю Белозерскому.
- Кто сказал? - вернув взгляд на коня.
- Ай... Некто Федор. Ну... Мужичок такой. Из нашенских, простых.
Алекс сунул сапог в стремя, оседлал вороного, перекинув через его круп ногу. Устроился удобнее в седле, погладил по гриве коня, который заметно оживился, почувствовав на себе всадника.
- Мелкий! - Алекс протянул ему, до сих пор валяющемуся на земле руку.
- Ура! - взвизгнул Николаша, предвкушая, что его наконец-то покатают, вскочил на ноги, схватил Белозерского за руку и с его помощью взобрался на диковинного коня, сев верхом перед братом и вцепившись руками в поводья. - Впереееед! - и победоносно поднял вперед сжатый с силой кулачок.
Алекс пришпорил коня, и спустя минуту это божественное создание уже отбивало цокот подкованных копыт по мостовым Петербурга. Он несся, как ветер, сквозь мелкий дождь вперемешку со снегом. Неутомимый - от галопа он не терял ровности дыхания, размеренно выдыхая из ноздрей клубы теплого воздуха. Николаша был счастлив. Алекс - восхищен и вдохновлен.
Правда, по приезду матушка отругала их обоих за то, что Николя до сих пор не в постели. Белозерский вверил младшего его нянькам, которым предстояло еще потрудиться, чтобы уложить его после такой активной прогулки. Сам распрощался с конем, имя которого не знал, а сам давать не решался. Наказал его поутру седлать еще с рассветом.
Затем дождался отца. Переговорил с ним, удостоверившись, что такой подарок ему не мог быть послан, а потому лошадь предназначалась именно князю Белозерскому младшему.
Но тогда от кого?
С этим беспокойным вопросом Алекс ложился в постель, перебирая в голове варианты.
Сделать такой подарок из друзей Белозерского мог лишь один, имя которому было Денис Делянов. Но, зная жадность и тщеславие этого человека, Алекс мог рассчитывать на такой подарок от него, но никак не анонимно. Потому что такой щедростью Делянов гордился бы до беспамятства. И весь город давно бы уже узнал, какой подарок сделал банкир юному офицеру.
Нет... Это не был Делянов... Это было очевидно. Как и то, что упомянутое конюхом имя Федора было уже услышано сегодня Белозерским. И он подозревал о том, чья личина скрывается под таинственным дарителем. Им был...
http://s017.radikal.ru/i416/1602/67/f1699d6eb1b7.png

- Полковник Оболенский, - Алекс, бодрый и свежий, веселый как и всегда, верхом на своем прекрасном безымянном пока вороном поровнял своего коня с конем Евгения Арсеньевича перед утреннем построением. - Спасибо! - безо всякого сарказма и лишних слов изрек, улыбаясь и не глядя ему в глаза, а сморя просто и счастливо вперед, потому что не ждал его признания. Потому что был уже достаточно умен, чтобы понимать желание Оболенского не обременять своего ординарца какими либо денежными или формальными обязательствами за этот подарок.

+3


Вы здесь » Петербург. В саду геральдических роз » Признания через годы » декабрь 1835 года - Не скажи "гоп", пока не перепрыгнешь.


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC