ИМИ ГОРДИТСЯ СТОЛИЦА

---------------------------------------
ЭПИЗОД МЕСЯЦА: «Ne me quitte pas»

ИСТОРИЯЗАКОНЫЧАВОРОЛИ
ВНЕШНОСТИНУЖНЫЕ

АДМИНИСТРАЦИЯ:
Александра Кирилловна; Мария Александровна.


Николаевская эпоха; 1844 год;
эпизоды; рейтинг R.

Петербург. В саду геральдических роз

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Петербург. В саду геральдических роз » Завершенные истории » ноябрь-декабрь 1831 года - Pyladea amicitia


ноябрь-декабрь 1831 года - Pyladea amicitia

Сообщений 1 страница 26 из 26

1

http://s7.uploads.ru/fPvwk.jpg

I. Участники: Анатолий Ростопчин, Евгений Оболенский
II. Место действия: Особняк Оболенского в Петербурге. Дворцовая набережная д.2
III. Время действия: дни или вечера в течение двух месяцев
IV. Краткое описание сюжета: Много лет дружили двое друзей, живя одной жизнью на двоих. Время вносило свои коррективы. Ростопчин после войны с турками в 1829 году, получил перевод на гарнизонную службу, а Оболенский, оставшийся в действующей армии на следующий же год отправился с "молниеносным походом" Скобелева в Польшу.
В ноябре 1831 года, как раз по возвращении Евгения с войны, у Анатоля родился первенец, Степан. Крестным отцом новорожденного стал Оболенский, и казалось бы, все сейчас пойдет прекрасно......

0

2

Ростопчин стоял в холле собственного дома, натягивая перчатки, и впервые за всю свою жизнь чувствовал себя здесь лишним. Похоже, хозяином в доме стал теперь тот невесомый комочек, над которым хлопотали круглыми сутками всевозможные няньки. Казалось невероятным, что для ухода за одним-единственным человечком требуется так много прислуги. А с кормилицей, выписанной откуда-то из деревни, Ростопчин старался вообще не встречаться. Ее умиленное воркование вызывало в нем стойкое желание заткнуть ей рот лимоном.
Изменилась и Надин. Она словно узнала какую-то важную тайну, до которой ему никогда не добраться, и посматривала теперь на Анатоля несколько снисходительно.
Он сам теперь не понимал, как сумел пережить тот страшный день, когда она производила на свет их сына. Не помнил, сколько выкурил сигар... чуть пожар не устроил, потому что забывал их повсюду, едва подкурив... и как в конце концов за ним пришли и сообщили, что все прошло благополучно, и пусть он теперь пойдет и полюбуется на сына. И он пошел... на ватных ногах, едва соображая, что происходит. Надин возлежала на подушках, и живого человека напоминала весьма отдаленно. И он не знал - что и как ей сказать, а в этот момент ему подсунули что-то... крошечное и копошащееся. Он помнил, какой была Мария.. и Софи... Но ребенок, которого он держал теперь в руках, был вовсе не таким. Сморщенное личико, зажмуренные плотно глаза, судорожные движения ручонок, стиснутых в миниатюрные кулачки... а потом создание раскрыло рот, и понесся отчаянный плач, и Ростопчин перепугался до ужаса - быть может, он как-то не так его держал и сделал что-то не то?
Самое ужасное - он не чувствовал ни гордости, ни счастья - лишь облегчение, что все закончилось. Да, это был его сын, и он был рад... Но как-то все было внезапно и непонятно.
И Ростопчин растерялся.
Дни потекли, и на Анатоля, в общем, никто не обращал особенного внимания. Главным в доме теперь был этот маленький тиран. Из-за него дом по ночам теперь бодрствовал. Из-за него теперь завтрак могли подать позже и остывшим. Из-за него теперь Надин больше не интересовалась, где, как и что делает Анатоль - и если раньше этот интерес немного раздражал, то теперь раздражало его отсутствие.
А на крестинах Ростопчин обнаружил еще кое-что. Каждый считал теперь, что он, Анатоль, должен быть вне себя от радости и счастья и всем это показывать. Хуже всего, что и Анатоль считал себя обязанным все это ощущать. И чувство вины за то, что он не чувствует того, что пытается показать, разъедало его изнутри.
Даже слуги в собственном доме, казалось ему, смотрят на него выжидающе - когда же он начнет проявлять свое великое счастье?
А счастья не было, был лишь страх. Было страшно брать на руки это хрупкое существо - вдруг он своими неуклюжими ручищами что-нибудь ему сломает? Было страшно при мысли, что теперь на нем лежит ответственность за воспитание из вот этого ребенка настоящего мужчины... а сумеет ли он? Он вспоминал отца и его наказания, а затем вспоминал свои проделки - и холодел при мысли, что сыну придет когда-нибудь в голову что-нибудь подобное.
А еще он внезапно остался один со всем этим.
И вот, когда одиночество из желанного превратилось в непреодолимое мучение, он решил сбежать из камеры пыток, которой стал теперь собственный дом.
Было лишь одно место во всем Петербурге, куда он мог поехать без предварительной договоренности. И где, вне зависимости от того, дома хозяин или нет, двери для Анатоля всегда были открыты.
- К князю Оболенскому! - приказал Анатоль, садясь в карету.

Отредактировано Анатолий Ростопчин (2016-03-26 16:29:59)

+5

3

Оболенского дома не было, но Федор, гордо именовавший себя камердинером князя, хотя тот отродясь не нуждался ни в каком камердинере, так же как и остальная прислуга, знавший графа Ростопчина так же хорошо как и собственного хозяина - встретил гостя с поклонами, проводил в кабинет Евгения, и потратив добрую четверть часа на расспросы о том, чего угодно господину графу, и чем тому угодно скоротать досуг, оставил его, наконец, в одиночестве.

Кабинет, изученный Ростопчиным до последней черточки, находился в торцевой части дома, выходя своей северо-западной стороной на Неву, а северо-восточной на Лебяжью канавку. Занимая не только первый, но и половину цокольного этажа, он, имел высоту потолка более  десяти аршин, и входная дверь оказывалась в двух аршинах от пола. Эта дверь выходила в кабинет балкончиком, от которого вниз вели, по обе его стороны, две лесенки. И ступени и перила и балюстрада балкончика и лестниц были выточены из темного мореного дуба, и были выдержаны том классическом и строгом стиле, в котором Оболенский, вынужденный заново отделывать дом после наводнения, выдержал обстановку всего своего жилища. Но нигде в доме характер его обладателя не просматривался так явно, как в этом кабинете.

Здесь господствовали два цвета - глубокий темный и приглушенно-зеленый
Всю юго-западную стену, посреди которой открывалась входная дверь, от пола до потолка, и от стены до стены, занимал огромный книжный шкаф с открытыми полками из мореного дуба, а уходившие ввысь стены, обитые зеленым штофом перемежались резными пилястрами из все того же мореного дуба, и наклонными потолочными балками, уходившими в строго геометрический узор потолка.

Под балкончиком двери стоял массивный диван с практически прямой спинкой, неожиданно удобный, несмотря на свою кажушуюся аскетичность, у камина в юго-восточной стене стояли два кресла с маленьким столиком между ними. Обивка из приглушенно-зеленого велюра странно контрастировала с темным цветом мореного дуба, из которого были выточены все деревянные части.  Большой напольный глобус стоявший у правого подлокотника дивана, казался совершенно обыденным предметом меблировки, если бы не одно обстоятельство, о котором мало кто знал, но о котором превосходно был осведомлен Анатоль с самого момента появления сего чуда в кабинете своего друга. Верхняя полусфера глобуса - откидывалась на незаметных снаружи петлях, и открывала в чреве глобусы бутылку коньяка и несколько бокалов, в специальных обитым черным сафьяном гнездах. Временами этот глобус с его содержимым оказывался весьма кстати, и за что был особенно ценим обоими друзьями.

Камин, лишенный обычных лепных украшений, огражденный низкой чугунной решеткой венчался доской, на которой изо всех украшений той щедрой на разные безделушки эпохи - стояли лишь бронзовые часы, а на стене над ним, вместо какой-нибудь картины, которые традиционно вешались над каминными полками - висели две перекрещенные сабли: боевой булатный "волчок"*, в потертых, исцарапанных ножнах, с которой  Оболенский прошел все свои военные кампании, и геогриевская"белая" в ножнах обтянутых дорогой черной кожей, с великолепным золотым эфесом, по кромке гарды которого тянулась вычеканенная витиеватыми буквами надпись "За храбрость.

На массивном столе из мореного дуба, стоявшем у противоположной от входа, северо-восточной стены, стоял хьюмидор с любимыми Оболенским CabanasOscuro**, тут же находилась бронзовая пепельница в виде русских саней, тяжелый письменный прибор и два подсвечника, все из той же бронзы.  Окно, позади высокого, обитого так же приглушенно-зеленым велюром хозяйского кресла, выходило на Лебяжью канавку, а за ней открывался изумительный вид на Летний сад. А в северо-западной стене, за огромным окном, занимавшим треть стены - широкая и величественная расстилалась Большая Нева. Противоположный берег казался отсюда едва заметной полоской, словно бы выстроенной из разноцветных спичечных коробочек, и, словно игрушечный высился, через необозримую ширь реки, устремленный к небу шпиль Петропавловской крепости.

Анатолю пришлось недолго ждать. Федор, уверявший что “их сиятельство должны вот-вот вернуться” не ошибся. Через полчаса в коридоре послышались знакомые шаги, дверь открылась, и на пороге показался Оболенский. И хотя он выглядел откровенно измученным - глаза его просияли при виде друга.
- Анатоль… Как же хорошо что ты здесь.
Он захлопнул дверь, спустился по лестнице тяжело опираясь на перила, и протянул другу руку.

*

"волчок"- разновидность сабли, чуть бОльшей кривизны, по сравнению с общепринятой в русской армии. Изготовлялись по образцу кавказских сабель, и пользовались большим успехом среди ценителей холодного оружия, хотя были весьма дороги. А уж "волчок" выкованный из булата был доступен далеко не каждому, да и не каждый готов был отвалить за саблю сумму равную стоимости небольшого поместья с сотней душ.
Прозвание "волчок" вошедшее в употребление, происходит от клейма в виде волчьей головы, которым помечался каждый клинок под самым перекрестьем.

**

CabanasOscuro - гаванские сигары фирмы Кабаньяс, весьма дорогие даже по тем временам. Oscuro-темный, почти черный вид сигар указанной фирмы. Цвет сигар обусловлен цветом покровного листа и служит показателем вкуса и крепости.

+5

4

*

совместно

Анатоль, сидевший на диване с меланхоличным видом и буравивший тяжелым взглядом глобус, при появлении друга поднялся и, отвечая на рукопожатие, кривовато улыбнулся.
- Признаться, я совершил постыднейший побег из собственного дома. Черт, Оболенский, у тебя тут так здорово, что я почти не ощущаю вины за этот побег!
=====
- Так ты тут у себя. - Евгений хлопнул его по плечу, прежде чем отпустить руку, - Поэтому можешь сбегать хоть по сто раз на дню. Выпьешь?
==
- Выпью, именно этого я сейчас хочу больше всего, - Ростопчин взъерошил себе волосы и стал похож на ошалевшего, только что выпавшего из гнезда птенца.
- Напиться и забыть хоть на пару часов, кто я вообще такой.
======
Оболенский вскинул бровь, но комментировать не стал. Вместо этого он прохромал к глобусу, и откинув крышку, извлек оттуда бутылку и пару бокалов. Тут же, даже не подходя к столу, он протянул один из бокалов Анатолю, и так же на весу плеснул коньяка до половины в оба.
- Все так плохо? - спросил он, протягивая другу бутылку, вроде бы чтобы тот мог свободно подлить еще, если захочет, на самом же деле - чтобы освободить себе руку и опереться ею о перила лестницы, рядом с которой стоял.
===
- Все хорошо, а мне плохо, - буркнул Ростопчин, принимая бутылку. - Перед тобой - счастливый отец. Радоваться должен. Только непонятно - кому должен и кто вообще это выдумал.
Анатоль сделал большой глоток из своего бокала, покрутил его в руках, снова отпил, и в бокале ничего не осталось. Тогда он заново наполнил бокал и проговорил, не отрывая взгляда от него, будто бы наблюдал в прозрачной жидкости какое-то удивительное зрелище.
- Этот ребенок… он славный, но шумный. Я должен умиляться и сюсюкать, а мне хочется заткнуть уши и убежать. В доме постоянно шатается куча непонятного народа. И смотрят… ты бы видел, как они смотрят. Будто  ждут, что я вот-вот в пляс пущусь - а как же… “барин, радость-то какая, сыночек у вас!” Как же я от них от всех устал… Неужели они все теперь будут торчать у меня дома, пока он не вырастет?

+4

5

*

совместно

Оболенский усмехнулся, и покачав головой отпил из своего бокала. Вид у него был впрочем весьма сочувствующий.
- Представляю! Бедняга… А что это за “куча непонятного народа”? Кроме твоей обычной прислуги что, еще какие-то новые личности? Боже правый, зачем?
============
- Я не знаю, зачем. Надин говорит - так надо. Нянька, кормилица. Еще какая-то тетка. Чья - никто из нас не помнит. Сидит в гостиной с утра до ночи, сморщенная, как сушеный гриб, и раздает никому не нужные советы, - Ростопчин поморщился и снова принялся за коньяк.
- В любой момент ко мне в кабинет может просунуться слащавая рожа и проворковать: "Барин, там сынок ваш улыбается, не желаете посмотреть?", - Ростопчин гневно фыркнул. - Однажды я сказал, что не желаю, и пришлось весь вечер выслушивать огорченные упреки в том, что я не рад отцовству. Я не помню, каким чудом не сорвался.
Анатоль вздохнул и с размаху уселся на диван.
- Я скоро с ума сойду от всего этого, Евгений!
==========
Оболенский нахмурился, и, прохромав к своему креслу, тяжело в него опустился. Вот так дела. Чем сейчас помочь Анатолю он понятия не имел, и вообще даже отдаленно не представлял себе, как надо обращаться с детьми, что при этом ощущать и как долго может продлиться описанная другом канитель.
- Послушай…. во-первых похоже что у твоих слуг напрочь отшибло мозги. Неважно что происходит в доме - младенец, потоп, или хоть сам черт с рогами, но входить в кабинет к хозяину без приглашения?! Вышвырни парочку таких вот доброхотов, остальные себе на носу зарубят. А во-вторых… - он задумчиво постучал донышком бокала по столешнице, сделал еще глоток, и внезапно улыбнулся.
- Скажи-ка, брат, я никогда не спрашивал, а ведь чертовски любопытно. Какое у тебя первое воспоминание, связанное с твоим отцом? Это я не к твоим теперешним мытарствам, а вообще, всегда было интересно.

+4

6

- "Вышвырни..." - проворчал Ростопчин себе под нос, - Пытался... они все бегут жаловаться Надин. И начинается...
Анатоль скривился, хотел было что-то добавить, но махнул рукой и промолчал.
Коньяк сделал свое дело, и теперь по телу разливалось приятное тепло и долгожданное безразличие. Дом, с его суматохой и переменами, Надин, с ее укоряющими и требовательными взглядами, младенец, истошно вопящий при каждом удобном случае - все это слегка отодвинулось и отступило не второй план. Ростопчин с блаженным вздохом откинулся на спинку дивана и вытянул ноги.
- Первое воспоминание? - пробормотал он без удивления и закрыл глаза, задумавшись.
- Лето, - проговорил он через какое-то время, не открывая глаз. - Мы на пруду, отец меня учит плавать. А я едва умею ходить. А потом по дорожке к нам бежит матушка, и перед тем, как грохнуться в обморок, успевает крикнуть: "Павел, как ты мог?! Он же совсем ребенок!" И отец, вытаскивая меня из воды и укутывая в простыню, говорит быстрым шепотом: "Ну какой же ты ребенок, ты - мужчина!" - и бежит на помощь матери...
Воспоминания окутывали Анатоля теплым одеялом, напрочь прогоняя мысли о том, что рано или поздно придется возвращаться домой. Сколько он помнил себя ребенком, отец постоянно его чему-то учил. Но учил ненавязчиво, вроде бы просто играл.
Детство... самое счастливое время в жизни... Все было так просто, ни за что не нужно было отвечать, день казался огромным и полным удивительных приключений, а ночами оживали страшилки, но даже бояться тогда было интересно.
Ростопчин надолго замолк и не торопился возвращаться из своих воспоминаний.

+4

7

Оболенский откинувшись на спинку кресла, и пользуясь тем, что сидевший с закрытыми глазами Анатоль его не видит - чуть изогнулся вправо, прижимая локтем остро болевший бок, медленно, с гримасой боли и досады выдохнул сквозь зубы, помедлил несколько секунд, пережидая отвратительный момент дурноты, чтобы он не отразился в его голосе, и продолжил, в том же заинтересованном тоне
- А во время учебы… помнишь? - невольная улыбка отдавала как и болью от недолеченной раны, так и горечью собственных детстких воспоминаний, но до чего же все приятно было вспоминать графа Ростопчина-старшего. Приятно было слушать Анатоля, когда тот говорил об отце. Словно бы вокруг него распространялось какое-то теплое облако, накрывавшее и слушателя. А Евгению эти ощущения, ставшие известными лишь благодаря дружбе с Анатолем - были тем дороже, что позволили ему, тогда еще мальчишке, прикоснуться к неизведанному. Теплому, и открытому, несмотря на то, что принадлежало не ему.
=============

- Помню.., - отозвался Анатоль с улыбкой. - Он страшно гордился тем, что я - кадет. Хоть и не говорил, но я как-то это чувствовал. Потому и маменькины причитания никогда не воспринимал всерьез. Думаю, и отец их не воспринимал. Она, бедная, думала, что Корпус - это что-то ужасное, опасное и вредное.
Ростопчин негромко рассмеялся.
- Хорошо, она не знает почти ничего. А вот отцу я многое потом рассказывал. Как-то про чернила рассказал. Интересно было, как он отреагирует. Вначале балбесом обозвал, а потом прибавил: "не чернилами надо было, а дегтем".
===============

Евгений склонил голову набок, со спокойной улыбкой, словно отразившей смех друга.
- А своего туда отдашь? - он спросил это легко, как бы проводя цепочку мысли от прошлого поколения к будущему, как не раз они беседовали еще в те времена когда Анатоль не был даже еще женат, и о наследниках рассуждали лишь гипотетически.- Уверен, Надин будет ахать не меньше, но ох, не завидую я учителям, когда ты вознамеришься давать Степке советы по подобным проделкам!

+5

8

- Конечно, отдам, и пусть только попробует воспротивиться! Как же можно стать нормальным человеком, не пройдя Корпус?! - Ростопчин даже приподнялся на диване, - Вот пусть немного подрастет, начнем с ним...
Ростопчин внезапно оборвал себя и уставился на Оболенского посветлевшим взглядом.
- Слушай... я ведь об этом не задумывался совсем. Это же... это же мой сын.
Он произнес эти слова с таким удивлением, будто только что узнал о сем знаменательном факте. Маленький, орущий пока что в пеленках комок - его сын. Он вырастет, и у Анатоля будет возможность научить его всему, что знает сам. А сколько историй о Корпусе можно будет рассказать... впрочем, не все. Не эту. И не ту... еще попробует, чего доброго... И про побег не надо. Да Бог с ними, с рассказами. Пройдет немного времени - и они с сыном будут вместе стрелять, фехтовать, ездить верхом, плавать наперегонки, охотиться - и все это будет принадлежать только им двоим. И никаких дам с их оханьем, аханьем и вечными страхами рядом не будет!
Анатоль вздохнул с облегчением. Только что жизнь была запутанной и перекрученной, и вдруг все расставилось по местам, и никакой путаницы более не наблюдалось.
- Не понимаю. как ты это сделал, Евгений, но мне гораздо легче, - заявил Ростопчин и потянулся за бутылкой. - За это надо выпить.

+5

9

- Я? - Оболенский пожал плечами - Да ничего я не сделал, скажешь тоже. А выпить не откажусь. - он подался вперед, протягивая бокал, вздрогнул от резкой боли в боку, которой аукнулось движение правой руки, и ненавязчиво переложил бокал в левую.

Недолеченная рана напоминала о себе все чаще и чаще, и хотя он рассчитывал на то что она заживет как-нибудь сама собой как и многие другие - на этот раз пожар внутри разгорался, и уже не болью от самой раны, а распространялся дальше и глубже, превращаясь уже не в ранение а в изнурительную болезнь, которую пока еще удавалось игнорировать, скрывать, и надеяться на то, что все обойдется со временем.

- Ты просто с перепугу от своего нового отцовского статуса забыл как сам мечтал о наследнике, так теперь сам же и вспомнил. - он отсалютовал другу бокалом, откинулся на спинку кресла, и отпив пару глотков откинулся на спинку кресла, досадуя на липкую слабость расползавшуюся по телу и выступавшую на лбу испарину, несмотря на то, что в кабинете было прохладно. Все ерунда, пройдет - отбросил он ненужные мысли и с задумчивой улыбкой поднял взгляд к высокому потолку.

- В Корпус стало быть Степан пойдет в сентябре тридцать девятого года. - в прозрачно-голубых глазах мелькнуло выражение спокойной гордости, и он перевел взгляд на друга - Знаешь, Анатоль, даже не смей в это время вылезать со своими отцовскими правами. Первую шпагу моему крестнику подарю я.*  Настоящую, взрослую. Пусть привыкает, как и его отец к ее тяжести и балансу раньше чем его рука до нее дорастет. Если у мальчишки будет хотя бы половина твоего таланта - тебе будет чем гордиться!

* Внимание - Спойлер!

Оболенский не успел увидеть как его крестник наденет кадетский мундир. За пять месяцев до этого он погиб в результате дуэли. Однако, слово свое он держал. "Белая" шпага работы златоустских мастеров, с дарственной надписью по эфесу, заказанная им за год до того, была упомянута припиской к его завещанию, и передана поверенному, наравне с некоторыми другими посмертными распоряжениями, которые князь сделал загодя, хорошо зная, что дуэль эта будет для него последней. В день поступления юного Ростопчина в Кадетский Корпус, эта шпага была вручена Анатолю, с точностью, свойственной его другу

Отредактировано Евгений Оболенский (2016-04-04 15:22:38)

+5

10

- Шпагу - ты, а лошадь - я! - поделил Анатоль подарки для своего крошечного сына и вдруг так ясно представил себе сидящего на лошади Степана, размахивающего грозно подаренной Оболенским шпагой, как будто видел это наяву. Сын... наследник. Разумеется, он будет таким же, как Анатоль... гораздо лучше даже. Ох, сколько всего предстоит сделать... а он расселся тут, разнылся... Ростопчин не узнавал самого себя. Что за умопомрачение с ним было? Что такого стряслось, что он превратился в какую-то полудохлую мокрицу? Да еще притащился жаловаться к другу.
Анатоль попытался приглушить вспыхнувшее в нем чувство стыда коньяком. Смесь получилась та еще. Ростопчин стремительно хмелел.
- Жениться бы тебе, Евгений. Да девочку родить. Была бы невеста моему Степану... - размечтался вслух Ростопчин. Вдруг вспомнились наивные детские мечты, когда он представлял себе, что Мария и Евгений влюбятся друг в друга и поженятся - и тогда Анатоля будут окружать только самые родные и близкие ему люди. Но не сложилось. Хотя где-то в глубине души Анатоль был убежден, что Мария не нашла бы себе лучшей пары. Мужа Марии он уважал, но человек этот как был ему посторонним, так посторонним и остался. В отношении к нему у Ростопчина всегда присутствовала неосознанная ревность.
- Пожалуй, мне уже хватит, - Ростопчин решительно отставил бокал и потер пальцами виски. - Возвращаться пора, а то они ласками своими превратят мужчину в такого же нытика, как я.
Его уже не пугало орущее существо в пеленках. Настало время им познакомиться по-настоящему - отцу и сыну.

+5

11

- Хватит так хватит - Оболенский не стал настаивать. Да и сам до сих пор сделал лишь несколько глотков. Не то проклятущая слабость давала о себе знать, не то попросту не было желания. Но отпустить Анатоля так просто - не хотелось - Останься, хоть на ужин. Скоро подадут уже. Никуда не денется твой Степка, он еще настолько маленький, что навряд ли он воспринимает сейчас эти ласки и ахи. Да если и воспринимает, тебя они в свое время не испортили, значит и ему не грозят.
Разумеется, Анатоль остался на ужин. А после того, как он, все же уехал - Евгений не остался, по своему обыкновению, в кабинете за чтением, а поднялся в спальню.

На следующее утро он едва заставил себя подняться с постели. С самого утра его начало лихорадить, тяжесть и боль в правом боку едва позволяли дышать, усиливаясь на каждом вдохе. Простынь и наволочку можно было выжимать, а когда он посмотрел на себя в зеркало, то поневоле скривился от отвращения - и без того худощавое лицо осунулось так, что казалось, будто от него остался один только нос. Глаза ввалились, скулы, обтянутые кожей, пылали нездоровым румянцем, и весь вид был до того измученный, что казалось, что он не только что встал с постели, а провел как минимум месяц на марше, без сна и с минимумом еды.
С едой, впрочем дело обстояло почти так. При одной только мысли о ней его мутило, а приступ кашля, накативший на лестнице, заставил вцепиться в перила чтобы не упасть.

Конец ноября, лихорадочная подготовка войск к большому смотру и рождественскому параду, плюс все заботы, о которых никогда не приходит в голову задумываться обычным воякам, огромная ответственность не только за строевую подготовку, в которой Оболенский относительно своих солдат был более ли менее уверен, но и за все то, что обычно остается вне поля зрения. Через руки командира полка проходило все - от счетов за фураж и обслугу конюшен до контроля за совершенствованием в стрельбе, от отчетов по больным и недужным бойцам и снабжения лазарета до улаживания то и дело возникающих малых и больших распрей между офицерами, от смотра выездки до  ремонта крыши казарм. И подрядчики, обслуживающие полк, и рядовые, и офицеры, все рапорты и донесения - по делу и без, бесконечный поток дел, с которыми надо было справиться, и при этом не оставлять без присмотра и строевую подготовку, и дисциплину - при том же, за все это отчитываться перед генералом - было отчего позавидовать младшим офицерам, у которых всего и делов было - отвечать лишь за боевую и строевую подготовку своих подопечных. Впрочем, весь этот ворох дел - уже привычный и знакомый - всегда был ему по плечу, всегда….

Но не теперь.

День. Другой. Третий.
Неделя.

Рана уже затянулась, но где-то внутри справа, в боку под ребрами все сильнее разгоралась болезнь, захватывая все тело, то и дело обдавая лихорадкой, сдавливая дыхание, заставляя сгибаться от тяжелого, надсадного кашля, после которого он едва не валился с ног от накатывающей слабости и невозможности отдышаться. Испарина днем и ночью, катившая теперь градом, головокружение и звон в ушах - все больше и больше, которые, даже при всей его выдержке было уже невозможно скрывать.

Оболенский не рискнул показаться полковому врачу, и обратился к частному доктору, который лишь развел руками и сказал что это - последствия плохо леченной раны, и болезнь будет прогрессировать и дальше, если ее не лечить, а первым средством лечения он указал полный покой. Покой?! Полковнику Конно-гренадерского лейб-гвардии полка, да еще за неполный месяц до Рождества?  Немыслимо! Врач прописал какие-то порошки, и Евгений, всю жизнь ненавидевший эскулапов, и старавшийся обходиться без их снадобий, на этот раз исправно принимал все предписанное, но все шло хуже и хуже. Он готов был благодарить Бога за то, что полк конный, поскольку выстаивать на ногах перед строем был уже не в силах.
Но через несколько дней, когда лихорадка стала постоянной, а тяжесть, затруднявшая дыхание, стала такой, что он бессознательно почти постоянно прижимал руку к груди, словно бы это могло помочь дышать, когда слабость достигла апогея, и солдаты и офицеры уже переглядывались и перешептывались глядя на своего полковника еле державшегося в седле, бледного как смерть, с лицом, покрытым несмотря на декабрьский мороз, крупными каплями холодного пота -  случилось то, что должно было случиться рано или поздно.
Выехав со своим ординарцем и младшими офицерами, как обычно, принять вечернее построение и присутствовать при разводе на ночные караулы, Оболенский, едва державший поводья в подрагивающих от слабости руках, и вовсе не чувствовавший ног, ощущавший лишь тяжелые удары собственного сердца, отдававшиеся в ушах и заглушавшие все звуки вокруг - проехав едва ли не четверть строя, не понял в какой именно момент у него окончательно потемнело в глазах, и он рухнул с седла, вызвав настоящую панику у сопровождавших его офицеров, не успевших его подхватить.

Полковника перенесли в лазарет, солдат развели четверо ротмистров, а когда все было завершено, и офицеры и небольшая делегация от солдат вновь явилась в лазарет - он все еще лежал без сознания, а полковой врач, обследовавший его, вынес вердикт, не подлежащий обжалованию.
Когда Оболенский открыл глаза, то увидел над собой лицо генерал-майора Засса, и попытался было встать, но тот удержал его.
- Как вы себя чувствуете, Евгений Арсеньевич?
- Благодарю, господин генерал… - едва выговорил он, с трудом соображая, что это сочувственное выражение в глазах его собеседника, и хорошо знакомая непримиримая складка у рта не сулят ему ничего хорошего.
Генерал, которому в ту пору было всего лишь тридцать восемь лет, был коренастый, тучный мужчина с вислыми черными усами и проницательным взглядом темных глаз. Будучи лишь на семь лет старше Оболенского он был ему не просто командиром, но и хорошим товарищем, хотя оба неукоснительно придерживались субординации. Он уселся рядом с кроватью, жестом пресек еще одну попытку подняться, и спросил.
- Вы давно и серьезно больны. Почему до сих пор я об этом ничего не знал?
- Это… последствия раны.- Оболенский зашарил руками по койке, и приподнялся, опираясь спиной о подушку - Скоро все пройдет..
- Нет, не пройдет! - жестко оборвал его Засс - Не будьте ребенком, полковник. Вы убиваете себя. Возможно, конечно, это ваше личное дело. Но служить в таком состоянии вы больше не можете.
Если бы молния ударила из потолка это не шокировало бы Евгения сильнее.
- Евгений Арсеньевич, я уважаю ваши боевые заслуги. Я видел вас в сражении под Остроленкой, и мало знаю боевых офицеров, способных на то же, что и вы. - чуть смягчившись при виде смертельной бледности, залившей лицо его собеседника, продолжал генерал - Я знаю, что вся ваша жизнь посвящена службе. Но немного чести полку, полковник которого не в состоянии держаться в седле. Вы изморили себя, участвовали во всех боевых кампаниях последних лет, а Польша и вовсе, вы знаете, стоила нам многих потерь, в том числе и теми, кто остался в живых но вынужден покинуть службу. Вы продержались довольно долго, но теперь и вам следует признать - ваше здоровье не позволяет вам больше служить в Императорской армии.
Оболенский слушал его с остановившимся взглядом, словно бы ему объявляли смертный приговор. Засс пригладил усы, словно размышляя, и наконец, пожевав губами, продолжил.
- Так дальше продолжаться не может. Иначе завтра, или послезавтра, или через неделю вы снова свалитесь прямо на плацу, но уже не без чувств, а мертвым. Это не сделает чести ни Государю, ни мне, ни полку ни вам. Вам следует подать в отставку, Евгений Арсеньевич.

Удар был почти смертельным, хотя, по долгому предисловию, вполне ожидаемым. Многим после Польши пришлось уйти из армии именно по этой причине, начиная с генерала Скобелева. Долговременные отпуска по состоянию здоровья были отменены еще во время русско-персидской войны, поскольку армия не могла содержать огромное количество находившихся на длительном излечении небоеспособных офицеров, чье возвращение в строй было сомнительно, в то время как в любой момент должна была быть готова к внешней угрозе, в эти годы почти непрерывных войн. До сих пор Оболенскому везло - полученные и за Кавказом и в Турции раны заживали почти не оставляя последствий. Но возникшая в результате осложнения болезнь если и не станет смертельной, то во всяком случае продлится много месяцев, если вообще излечима до конца, по заключению врача. И это означало…
Крах.
- Вы молоды, полковник. - продолжал Засс, понимая молчание Евгения. - Я верю, что вы справитесь и с этой напастью. И тогда - как знать, может быть вернетесь обратно, ибо существует много прецедентов тому. Но сейчас, вы должны подумать прежде всего о своем здоровье. Вы изрядно послужили Отечеству. Теперь пора подумать о себе. Вы поняли меня?
Оболенский медленно отер холодный пот струившийся по лбу. Рука была ледяной, и дрожала мелкой дрожью.
- Да…. Корнилий Корнилиевич…. я понял…
Засс нахмурился. Возможно он поторопился и рубанул сплеча. Возможно надо было как-то подготовить Оболенского к этому известию, но генерал-майор как и большинство боевых офицеров не умел и не любил деликатничать, особенно с теми, с кем надо говорить прямо.
- Что ж. Оставляю вас нашему эскулапу. Я не хочу писать рапорт на ваш счет, Евгений Арсеньевич. Понимаете меня?
Да…. если он подаст в отставку самостоятельно, да еще по причине состояния здоровья - то возможно получит шанс вернуться. Если же на него будет подан рапорт на высочайшее имя, на отчисление, то тогда…
Оболенскому снова вспомнился отец, подавший в отставку из-за семейного положения и здоровья жены. И вновь вернувшийся на службу после ее смерти - через два года. Может это возможно и для него. Хотя…. отставка…. само по себе слово несло в себе такой позор, что даже мысль о нем была нестерпимой.
- Я понимаю - наконец сухо выговорил он.
Домой.
Немедленно домой. Обдумать все. И…..

Врач еще постарался удержать его в лазарете, после того как Засс уже ушел, но Евгений и слушать не стал. Едва держась на ногах он выбрался из экипажа, не глядя на перепуганные лица сбежавшихся слуг. Кто-то кинулся за врачом, кто-то за уксусом, разом зажужжал хор встревоженных голосов….
Коридор плыл перед глазами, и знакомая дверь в кабинет была единственным спасением.

- Замолчите все - наконец приказал он тихо, не глядя ни на кого из прислуги, сопровождавших его от самого экипажа, словно рыбы-лоцманы. - Пошли прочь.
- Но барин вам же худо...
- Пошли прочь… - еще тише проговорил он, открывая дверь. - И не сметь беспокоить. Клянусь Богом, пристрелю первого же идиота, который вздумает ко мне сунуться.
Оторопевшая челядь отшатнулась кто куда, и дверь за ним захлопнулась.

Отредактировано Евгений Оболенский (2016-04-05 20:34:47)

+5

12

Степан Анатольевич, плотно укутанный и замотанный в пеленки, отчаянно кряхтел и выгибался, чем-то неуловимо напоминая огромных размеров гусеницу. Ростопчин взирал на сына с сочувствием. Только что он отнял его у нянек и унес в свою спальню, где положил на кровать, а сам устроился рядом, полулежа и оперевшись на локоть.
- Довольно тебе слушать этих трещоток. Давай поговорим по-мужски. Вот подрастешь немного, поедем с тобой и с дядей Евгением куда-нибудь подальше от этого бабьего царства. Скажем, на охоту. Ты хочешь на охоту, а, Степан?
Степан, явно не привыкший к разговорам по-мужски, ненадолго перестал кряхтеть и извиваться, и с удивлением посмотрел на отца. Не успел Анатоль поздравить себя с правильно выбранным тоном, как сын обиженно скривился и отчаянно завопил.
- А теперь-то чего? - растерялся Анатоль. - Поспал, поел, помыли тебя - я сам видел. Что не так?
Может быть, ему жарко? - подумалось Ростопчину. В комнатах теперь топили так, что впору было разгуливать нагишом - очередная идея Надин, которая панически боялась застудить младенца.
Пока Анатоль рассуждал, крик не прекращался ни на миг.
- Хорошо, сынок, не кричи, я понял. Тебе жарко и неудобно в этих тряпках. Погоди...
Анатоль, недолго думая, принялся распеленывать Степана. Крик из обиженного стал удивленным, затем стих. Слой пеленок оказался внушительным, и Ростопчин передернулся, представив себя в этаком коконе.
- Вот, вот так... - приговаривал он, разматывая последнюю пеленку, - Теперь тебе будет полегче. Ну, угадал я, сынок?
Сынок был настроен вполне оптимистично. Ощутив свободу, к которой он так стремился, Степан какое-то время ей наслаждался в полной мере, увлеченно дрыгая ногами. Теперь он был похож на лягушонка.
- Хо-хо, правильно, сынок! - ободрил его счастливый отец. - А то придумали - связали, как мумию египетскую. Парню нужен простор!
Затем Степан вспомнил про руки и принялся ими размахивать. Забавные это были движения, неловкие и порывистые. Кисти были сжаты в крепкие кулачки. Анатоль осторожно дотронулся до одного кулачка и попробовал его разжать. Маленькая ладошка неожиданно раскрылась и обхватила его за палец. В грудь словно толкнуло чем-то горячим, а на глазах едва не выступили слезы.
- Родной ты мой... - прошептал Анатоль, склоняясь сыну. Он впервые испытывал это чувство, и оно оказалось настолько сильным, что Ростопчин почти испугался. Крошечный человечек, сжимающий доверчиво его палец и разглядывающий с интересом его лицо, был его сыном. Первым в мире существом, которое принадлежало только Анатолю. А он, Анатоль, непременно станет в его жизни тем, кем был для него отец. Самым главным человеком. Самым сильным, самым справедливым. У него будет Степан учиться всему тому, чему Анатоль учился у отца. Ответственность теперь вовсе не пугала - а наполняла небывалой гордостью.
Тем временем Степан решил, что аудиенция окончена. Он махнул несколько раз свободной ручкой перед глазами, перепугался этого непонятного, что вдруг замаячило у его лица, и издал очередной вопль.
Нянька, разбирающаяся в интонациях плача Степана Анатольевича в совершенстве, тотчас всунула свой любопытный нос в комнату - и понеслись причитания. В один момент ребенок был снова запечатан в свой кокон и унесен от отца под предлогом того, что ему пора спать.
Но Анатоль не сопротивлялся. Он был сейчас не в том состоянии, чтобы воевать с няней сына. "Все равно по-моему будет", - весело думал он, направляясь в кабинет.
Прошло уже больше недели с тех пор, как Анатоль поговорил с Евгением, и результат этого разговора не замедлил сказаться - теперь Ростопчин каждую свободную минуту проводил с сыном. Надин изменилась, из чужой вдруг стала снова близкой, смотрела теплыми глазами и беззлобно подшучивала над таким рвением супруга. Прислуга, поначалу ошалевшая от столь резкой перемены в поведении барина, постепенно опомнилась и умиленно шушукалась по углам. В общем, в особняке Ростопчиных царила настоящая идиллия.
Самое время было теперь съездить к Евгению. Анатоль знал, что друг, скорее всего, занят сейчас подготовкой к рождественскому параду, но сдерживать в себе переполняющие его новые эмоции Анатоль был уже не в состоянии.

Вначале он не поверил своим ушам, услышав от прислуги Евгения, что барин болен. "Болен" - могло относиться к кому угодно, но не к Евгению.
- Закрылся? В кабинете? Грозится пристрелить? Да что тут, черт побери, творится?
Анатоль отстранил перепуганного слугу и, подойдя к дверям кабинета, решительно постучал.
- Евгений, это я, Анатоль! Открой!

+6

13

Долгое время за дверью царила мертвая тишина. Наконец ступеньки лестницы глухо заскрипели под неестественно тяжелыми шагами, в замочной скважине скрипнул ключ, и дверь открылась.

Оболенский, без мундира, в одной рубашке с закатанными до локтей рукавами и распахнутым воротом, опираясь левой рукой о косяк двери, согнувшись вправо, и с силой прижимая правую руку к боку, точно зажимая невидимую рану, несколько секунд смотрел на Ростопчина, словно не узнавая его.

Целый год изнурительной болезни не мог бы изменить его так, как это сделали несколько часов, прошедшие со времени ультиматума генерала Засса. Блестящие от лихорадки глаза ввалились, обтянутые кожей скулы горели двумя четко очерченными пятнами багрового румянца, словно кто-то мазнул кистью по белому как мел лицу. Расширенные зрачки превращали его глаза из светло-голубых в черные, волосы у висков и надо лбом были мокрыми от испарины, воротник рубашки промок насквозь, а медленное, затрудненное дыхание вырывалось сквозь стиснутые зубы каким-то сиплым свистом.

Оба окна были распахнуты настежь, тяжелые шторы колыхались от сырого, холодного ветра с Невы, в кабинете царил холод, а когда открылась и дверь, то в камине от дополнительного сквозняка взревело пламя, а  рубашку Евгения раздуло, словно парус.

- Анатоль... - наконец сипло проговорил он, как будто такое столь явное событие как приход друга еще нуждалось в дополнительной констатации вслух. А потом кивнул вбок, приглашая войти, и посторонился, пропуская Ростопчина в кабинет.

+5

14

Увидев Евгения, Анатоль чертыхнулся про себя. Друг был сейчас похож скорее на мертвеца, вставшего из гроба, чем на живого человека. "Болен" - это было слишком мягко сказано. Что происходит? Неужели последствия ранения сказались? Странно как-то, обычно раны заживали на Оболенском так быстро, словно были просто царапинами...
- Что с тобой? - спросил Ростопчин, закрывая за собой дверь, - Рана воспалилась?
Он поежился - в кабинете было очень холодно, в особенности это ощущалось после той жары, которая стояла в его собственном доме.
- Может, тебе лучше было бы не в холодном кабинете сидеть, а в кровати лежать? - Анатоль нахмурился, пытаясь понять, чем вызвано упрямое нежелание друга впускать слуг в кабинет. Да точно ли в одном нездоровье дело?
Ростопчин хотел было поддержать Евгения - потому что, казалось, еще немного - и друг рухнет на пол, но сдержался. Сколько он помнил Оболенского, тот терпеть не мог, когда кто-нибудь становился свидетелем его слабости. Поэтому Ростопчин стал медленно спускаться по лесенке, поглядывая внимательно на Евгения, чтобы, если понадобится, прийти ему на помощь.

+4

15

- Со мной...? - едва выговорил Оболенский, спускаясь за ним следом, и что было силы в руке, удерживаясь за перила. Кто бы сказал, что настанет день, когда пройти эти несколько ступенек станет серьезным испытанием. Ему пришлось прерваться. Говорить на ходу не хватало дыхания, пол ходил ходуном под ногами, жар бил в мозг словно таран, но при всей слабости в пылавшем от лихорадки теле - мысли оставались совершенно ясными, что было еще хуже. Но попытки стряхнуть мерзейшее состояние и удушье, как удавалось стряхивать опьянение - ни к чему не приводили.
Он не знал, хорошо ли это, или плохо, что Анатоль пришел именно сейчас.  Тягучее черное болото поглощало любую мысль, расползалось в крови точно яд, и пожирало все вокруг.  Он не знал сколько времени прошло, и который сейчас час.  Ничего не знал, и сосредоточился сейчас только на том, чтобы делать один шаг за другим. И не шататься.

По кабинету гулял ветер. Мундир Евгения не был аккуратно повешен на спинку  кресла - а брошен так, что свешивался через подлокотник до самого пола. На столе лежал нетронутый лист гербовой бумаги, стояла чернильница с отвернутой крышкой и перо. Отчего-то здесь стояла и дубовая резная шкатулка с боевыми наградами и орденами, которая всегда находилась на каминной полке. Футляр с пистолетами, обычно стоявший на краю столешницы, был повернут так, что до него можно было достать рукой, и крышка лежала неплотно, словно футляр недавно открывали.

- Со мной... - Оболенский вновь заговорил, лишь когда добрался до стола и тяжело опустился в свое кресло. Какой смысл увиливать. Тем более от него... - Со мной, похоже, кончено, Анатоль. Мне велено уйти в отставку.

+3

16

Услышанное потрясло Ростопчина. Бессмысленно было спрашивать - почему Евгения отправили в отставку. И слепому стало бы ясно, что в его состоянии оставаться на службе невозможно.
Анатоль молча уставился на переместившийся футляр для пистолетов. Несложно было догадаться, с какими мыслями его двигал Евгений. Служба была для друга гораздо больше, чем просто службой - об этом не нужно было много говорить, это Анатоль откуда-то знал еще с самого детства. И вот теперь Евгений утратил то, что было смыслом его жизни. Что сказать? Банальность, от которой у самого сведет скулы? Анатоль был уверен, что Евгению это сейчас было нужно меньше всего.
Значит... нужно помочь ему найти новый смысл жизни. Знать бы только, как...
- Ничего с тобой не кончено, - резко произнес, наконец, Ростопчин, внезапно обозлившись на все то, что привело его друга в такое состояние: и на рану, которая не пожелала зажить без осложнений, и на того, кто сказал Евгению об отставке, и на самого Евгения, который явно же чувствовал себя плохо, но усиленно это скрывал, и на себя, за то, что увлекся своим отцовством и проворонил болезнь друга.
- Не кончено, - повторил он, убеждая и Евгения, и себя. - Вот поправишься - и вернешься на службу.

Отредактировано Анатолий Ростопчин (2016-04-07 15:45:17)

+5

17

Оболенский с кривой усмешкой покачал головой. Ничего другого он от Ростопчина и не ждал, но в отличие от своего друга, горячего, увлекающегося, твердо верившего во все лучшее - Евгений никогда не верил в чудеса. Даже в детстве. И любую беду предпочитал видеть в ее истинном обличье, не строя воздушных замков и несбыточных обещаний самому себе.
- Оставь... - только и сказал он устало, жестом выражая и признательность, и безнадежность такой беседы. - Спасибо что пытаешься поддержать. Только не верю я в это ни на грош. И ты сам тоже не веришь. Так к чему....- и без того тяжелое дыхание неожиданно застряло в горле, Евгений с хрипом согнулся пополам, обхватив себя поперек груди, с силой сдавливая ребра, но сухой, мучительный надсадный кашель все же прорвался через попытки его сдержать, заставил согнуться еще больше. Сотрясая все тело как в конвульсиях, до слез на глазах, до взбухших вен на шее, до темноты в глазах, непрекращающийся, изнуряющий, выматывающий последние остатки сил, кашель, не позволяя свободно вдохнуть,  все длился и длился, казалось целую вечность, пока наконец не иссяк, и Оболенский откинулся на спинку кресла, едва не обвисая в нем в полном изнеможении, будучи не в силах даже поднять упавшие как плеть руки, чтобы отереть холодный пот, ручьями струившийся по вискам. На мокром от испарины платке, выпавшем из разжавшихся пальцев остались кровавые прожилки.
- Проклятье.... - едва слышно прошептал он, спустя целую минуту, обретя наконец способность говорить. - Знаешь... что самое плохое? Я не могу... даже роптать.... потому что Засс.... прав..... Возможно, если бы я считал его неправым... если бы считал что со мной обошлись несправедливо.... то было бы легче....  не забавно ли?

Отредактировано Евгений Оболенский (2016-04-08 17:30:03)

+4

18

Ростопчин мрачно выслушал безнадежные слова Евгения, а когда начался приступ кашля, решительно поднялся с дивана и прикрыл окно, решив, что ледяной ветер, врывающийся в него, будет сейчас не самым удачным дополнением к их беседе.
Возвращаясь на свое место, Ростопчин отметил и бледность друга, и выступившую испарину, и кровавые следы на платке. Евгений был болен, слишком болен, чтобы вот так вот сидеть и беседовать в кабинете, следовало как можно скорее отправить его в постель, но как, черт побери, это сделать?

- Не смей раскисать, - проговорил твердо Ростопчин. - Ну, заболел. Вылечишься. Попробуй только не выздороветь. Кстати, какого черта здесь до сих пор нет врача? Почему ты сидишь тут, вместо того, чтобы лечь в постель? Не терпится позволить болезни тебя совсем одолеть?

+2

19

- Был врач… и не один. Неделю уже их снадобья глотаю. - Оболенский с усилием подался вперед, опираясь локтем о стол, и протер правую кисть об рубашку, не желая, чтобы испарина оставила на бумаге мокрые следы. - Надо написать… прошение об отставке. - Его лицо перекосилось судорогой, которая, повидимому, поначалу должна была изобразить едкую улыбку. - Вот и пишу.
Лист бумаги явно не походил на тот на котором что-либо писали. Евгений просто не заметил, сколько времени прошло с тех пор, как он вернулся домой, и сколько часов просидел над чистым листом, то берясь за перо, то откладывая. И не зная что написать. и КАК это вообще можно написать.
Он снова взялся за перо, которое от сокрушительной слабости дрожало в его руке, и чуть не зарычал. Почерк должен быть твердым. А как? В сотый раз сжал и разжал пальцы, а потом поднял голову.
- Вот штука, да? Даже не знаю как принято формулировать такие прошения. Ей-богу раз десять думал, что завещание написать проще. Благо и бумага гербовая, и печать под рукой, да и пистолеты близко.
Злая вспышка мелькнула в глазах, и он с силой оттолкнув футляр с пистолетами, снова откинулся в кресле, поднимая на друга взгляд в котором не было ни отчаяния, ни горечи, ни даже пустоты, а светилась какая-то холодная, отрешенная, беспредметная ярость.
- Что скажешь, подполковник? Поможешь?
Подполковник…. слово точно резануло язык, и еще больше истончившиеся за время болезни пальцы сжались, ломая перо пополам. Его самого теперь никогда не назовут больше чином, которым в тридцать один год мог похвастаться далеко не каждый, и который был заслужен в пороховом дыму, крови и грязи трех войн.

+1

20

Неделю… Целую неделю Евгений был настолько болен, что даже принимал лекарства - хорошо его зная, Анатоль понял, что все серьезнее, чем Оболенский говорит. Евгений всегда был настроен категорически против лекарств.
Анатоль наклонился вперед и внимательнее вгляделся в лицо друга. Затем перевел взгляд на пустой лист бумаги. Писать самому прошение об отставке - для Евгения это было, пожалуй, в сто раз хуже, чем писать предсмертную записку. Собственно, он об этом и сказал - про завещание. Анатоль передернулся от этого слова. Отвратительное ощущение беспомощности заставило его отвести взгляд в сторону, чтобы Евгений не смог прочитать его мыслей.
Помощь же его требовалась, причем помощь такая, к которой он был не готов совершенно. Ростопчин не мог себе представить, что когда-нибудь ему нужно будет помогать Оболенскому составлять прошение об отставке.
- Вот черт, - вырвалось у Ростопчина помимо воли. Нужно было что-то ободряющее сказать - но что? И... нужно ли? Он вдруг вспомнил, как стоял под дверями класса, в котором сидел Евгений, узнавший о гибели своего отца. И снова вспомнил то чувство, когда хочется помочь, но понимаешь, что помочь не можешь ничем... Хуже ему испытывать не доводилось.
- Вспомнить бы самому, как это пишется... - стандартные слова прошения никак не желали почему-то складываться в его голове во что-то, хотя бы приблизительно напоминающее официальный документ.
Евгений... в отставку... не может быть...

+2

21

Оболенский скрипнул зубами, вынул из ящика второе перо, и взялся за нож. Влажные от испарины руки дрожали. Каменная тяжесть заливавшая бок словно становилась все горячее. Умом-то он понимал, что сидеть в лихорадке на пронизывающем сквозняке - означает попросту уложить себя в могилу, но с той минуты как Ростопчин закрыл окна - становилось все труднее дышать. Кхрт. Кхрт… нарушали тишину привычные движения короткого лезвия, очиняющего перо. Рукоять скользила во влажной ладони. Неожиданная резкая боль заставила Евгения охнуть, и отдернуть руку, но несколько мелких алых брызг все же оросили край бумаги. По боковой поверхности левого указательного пальца протянулся длинный порез. Оболенский отшвырнув нож и перо со стоном откинулся на спинку кресла, и выругался так, что небу стало жарко. Легче не стало. Взгляд снова упал на футляр и пылающее от лихорадки лицо перекосило в болезненной гримасе.

- К чертовой матери... - прохрипел он через силу - Приказы не обсуждают, а мне приказано. Слышишь, Анатоль?! Приказано! Проклятье, лучше бы он приказал мне застрелиться!
Во внезапном приступе все более и более нараставшего лихорадочного возбуждения Оболенский, поднялся, с силой отодвинув кресло, и сильно хромая принялся ходить по кабинету взад-вперед. Его шатало, но все сильнее разгоравшаяся лихорадка, помноженная на нараставшее возбуждение словно компенсировала болезненную слабость, все больше одолевавшую тело, державшееся сейчас на одном лишь нервном пределе. Под ноги попался отлетевший нож, и он едва удержался чтобы не пнуть его.
- Клянусь Богом, это было бы человечнее. Говоришь, обратно? А где у меня гарантия, что спустя год, два, десять я, если даже буду жив, что смогу быть принят обратно? Ты забыл как ужесточили возвраты? Ты сам в это не веришь, и мы оба это знаем. Что мне черт побери делать на гражданской? Окопаться в одном из поместий? Пить наливочку по вечерам, и поминать старые добрые дни? Обрюзгнуть, превратиться в тех, кого мы с тобой презирали всю жизнь? Или пойти служить в какую-нибудь дыру, сделаться…. чиновником!!! Чиновником! МНЕ!
Казалось он говорил не с Анатолем, а сам с собой, выплескивая мысли, которые жгли ему мозг все эти несколько часов одиночества. Слова вырывались с хрипящим, тяжелым дыханием. На очередном повороте его повело в сторону и он ухватился за перила лестницы, чтобы удержаться на ногах. Бок раздирало изнутри, рвался наружу еле сдерживаемый кашель, каждый приступ которого обессиливал все больше и больше. Оболенский с хрипом согнулся вправо, придавливая ребра свободной рукой, и хотя, стоя вполоборота почти не видел Анатоля - но знал, что он тут. И это молчаливое присутствие - было пожалуй последним, что удерживало от полного отчаяния.
- Пора заканчивать этот фарс - прошептал он наконец, с усилием переводя дыхание, и силясь взять себя в руки. - Окажи мне услугу, Анатоль. Сядь. И напиши. Почерк на таком документе должен быть твердым. Я продиктую…

Отредактировано Евгений Оболенский (2016-04-18 23:11:15)

+2

22

Приказы не обсуждают, но Анатоль с удовольствием вызвал бы на дуэль генерала, так легко распорядившегося судьбой его друга. И хоть Ростопчин понимал, что Засс не мог поступить по-другому, ничего со своей злостью не мог поделать. Неужели необходимо было требовать отставки Евгения? Неужели нельзя было предоставить ему отпуск для лечения? Если бы болезнь была не такой серьезной, то, возможно...
Анатоль молча следил за перемещениями Евгения по кабинету. Не было никакого смысла в словах. Евгению оставалось лишь сделать последний шаг, но этот шаг был невероятно трудным.
Приступ, скрутивший друга, был красноречивее любых доказательств. Евгений был не просто болен. Неизвестно, выздоровеет ли он вообще.
Ростопчин вскочил с дивана, решив насильно отволочь Евгения в кресло, но его просьба на мгновение лишила Анатоля способности двигаться.
Написать прошение за Евгения! Ростопчин едва не отказался, но, взглянув на друга, устыдился своего порыва. Да, черт побери, он напишет это прошение! И двадцать раз перепишет, если будет нужно. Сейчас самое главное - здоровье Евгения, пусть он сам и считает иначе.
Никогда еще несколько шагов к столу не казались Анатолю такими долгими. Он словно шел к месту, где должны казнить его друга. Обычная чернильница казалась злобным монстром, переполненным смертельным ядом. Впечатление усиливали алые капли на бумаге.
Анатоль мысленно обругал себя примерно в таком же стиле, как недавно выругался вслух Евгений. Не слишком ли Ростопчин сделался впечатлительным? Нужно всего лишь написать прошение.
- Всего лишь? - взвыл внутри него чей-то отчаянный голос. - Да это конец, конец всему! Я не могу представить Евгения штатским! Это будет уже не он, а кто-то другой!
Ростопчин коротко вздохнул, взял новый, чистый лист и обмакнул перо в чернильницу. К чертям все терзания. Нужно - значит, нужно. Вначале следует как можно скорее покончить с этим. И чтоб Евгений поправился. А уж потом можно будет подумать и про возвращение.
Анатоль отогнал от себя последние сомнения. Евгений обязательно вернется в армию - просто потому, что иначе не может быть.
- Что писать? - спросил Анатоль почти спокойно.

Отредактировано Анатолий Ростопчин (2016-04-19 17:45:47)

+3

23

- Перо новое возьми…- странно, обычная фраза словно расцарапала горло изнутри, и Оболенский едва удержался чтобы не скривиться. Он изломал не одно перо в попытках написать хоть одну букву. Да и последняя его неудачная попытка как раз валялась между столом и диваном, для разнообразия - целое, но с криво очиненым кончиком, там, где нож соскользнул. Пока Ростопчин вынимал, и очинял новое перо, Евгений пошатываясь и придерживая бок рукой, точно бы зажимая свежую рану - дошел до окна и вновь распахнул его настежь. Не лучшая идея в декабре, стоять в лихорадке и испарине перед открытым окном, но ему было настолько трудно дышать, что перед глазами плыла какая-то багровая муть, а ноги подгибались так, что казалось он вот-вот рухнет без сознания. Ну уж нет. Пора заканчивать.

Несколько судорожных вдохов, казалось еще более усиливших горячую, начинавшую пульсировать в такт биению сердца тяжесть в боку, однако хоть немного прояснили голову, и Оболенский остался стоять у окна, держась обеими руками за подоконник и с прикрытыми глазами подставляя лицо, шею и грудь холодному, сырому ветру с Невы. Рубашку на спине вздуло пузырем, влажные от испарины волосы вмиг обложили виски ледяным компрессом, и этим мгновением, прояснившим мысли, следовало воспользоваться.
И он начал диктовать, размеренно, и почти так же твердо как и всегда, словно не о себе самом.

- В комиссию по принятию прошений на Высочайшее имя… Кабинет-секретарю Его Императорского Величества, подполковнику Энгелю Федору Ивановичу… от полковника Конно-гренадерского лейб-гвардии полка... Евгения Оболенского… - собственное имя застряло в горле, и он выдавил его почти с хрипом. - Для ознакомления и подачи на рассмотрение…. от двенадцатого декабря.. года тысяча восемьсот тридцать первого… прошение…. Записал?
Он стоял спиной к столу, и не рисковал оборачиваться, но по тому как замер скрип пера заключил, что фраза дописана и продолжал, глядя невидящими глазами в темноту над бесконечной ширью Невы.

-Поскольку состояние здоровья моего не позволяет достойно нести службу в рядах…. - слова слетали с губ бездумно, машинально, так, что Евгений едва слышал сам себя - С глубоким прискорбием вынужден всеподданнейше просить Ваше Императорское Величество… принять мою отставку. - слово обожгло, точно каленым железом, полыхнуло болью и яростью, и он впился пальцами в подоконник так, что побелели суставы. Но диктовать продолжал так же размеренно, разве что охрипший голос выдавал бушующую внутри бурю. И хотя официальная формулировка документа предписывала бы на этом и остановиться - он просто не мог, даже нарушая этикет, замолчать того, о чем вопило все существо, и продолжил. - Осмелюсь выразить надежду, на то, что, коль скоро останусь я жив... и оправлюсь от болезни…. по всемилостивейшему расположению Вашему... мне дозволено будет... вновь ходатайствовать о восстановлении в рядах Императорской Армии... дабы вновь, как и всю мою жизнь... служить верой и правдой... моему Государю и Отечеству...
Последние слова он едва ли не прохрипел, выдавливая дыхание до капельки, глубоко вдохнул воздух, и едва не вскрикнул от резанувшей в боку боли.

Перо позади него еще скрипело, и осторожно, чтобы не потерять равновесие, как это делают пьяные - Оболенский обернулся, поворачиваясь спиной к окну, чтобы посмотреть как Ростопчин допишет последние строки. Мокрая рубашка тут же прилипла к спине, вздулась на груди парусом, затылок под влажными волосами вмиг заледенел от холода, внося дополнительную порцию прояснения в туманившийся от жара рассудок. Хорошо. Это хорошо. Лихорадка подождет. Надо вначале закончить… закончить…

+3

24

Ледяной ветер от вновь распахнутого окна промчался по кабинету, и Ростопчин невольно поежился. Но вставать, закрывать его, уговаривать Евгения, чтоб не распахивал это проклятое окно, было бесполезно, и Анатоль это отлично знал. Да и к тому же, нечего искать возможностей и оправданий, чтобы оттянуть то, что неизбежно.
Перо нацелилось своим окропленным чернилами кончиком в чистый лист бумаги, как ядовитое жало змеи в грудь своей жертвы.
Евгений заговорил... От его голоса Ростопчину стало гораздо холоднее, чем от ворвавшегося ветра, но он только склонился ниже над столом и послушно, точно ученик, старающийся заслужить одобрение и похвалу учителя, принялся выводить на бумаге приговор для Евгения.
Буквы складывались в слова, слова - в предложения, а все вместе имело настолько зловещий смысл. что Ростопчину то и дело хотелось вскочить, скомкать ненавистный лист и швырнуть его в окно. Останавливала лишь мысль, что потом придется переписывать его заново.
Заново переживать эту пытку? Ну уж нет.
И Ростопчин удвоил свои старания, сосредоточившись на том, чтоб не сделать какой-нибудь досадной ошибки. Скрип пера по бумаге резал ему уши, но Анатоль упрямо продолжал писать.
Дополнение, которое продиктовал Евгений в самом конце, вселило в Ростопчина слабую надежду в то, что Евгений верит в возможность вернуться. Это придало Анатолю сил.
- Все, - объявил он, вставая из-за стола и протягивая Евгению перо. - Распишись теперь.
Но, едва взглянув на друга, Анатоль помрачнел, нахмурился, швырнул перо на стол и подошел к Евгению.
- Можешь меня пристрелить ко всем чертям, Оболенский, - сказал он твердо, глядя другу прямо в глаза. - Но ты сейчас подпишешь этот документ, и я отведу тебя в постель. И будь я проклят, если я не пошлю за доктором и не дождусь, что он мне о твоем состоянии скажет.

+2

25

Оболенский попытался улыбнуться - улыбка получилась кривая. Он придержался за плечо друга, и, не говоря ни слова, дошел с его помощью до стола. Бумага колебалась перед глазами, строчки расплывались, словно вокруг плыло и дрожало марево, которое поднимается от горящего костра, или раскаленных солнцем камней. И, вместе с тем, ледяная волна по спине, от которой невольно застучали зубы, предвещала еще большее нарастание жара.
Как же не хотелось этого делать.
Что будет потом?
Поместье? Бесцельная, бессмысленная, никому не нужная жизнь?
Вечера, бесконечные разговоры ни о чем, постное светское общество?
Или еще более постное уединение в каком-нибудь из поместий, пустые вечера... Так и спиться будет недолго.
Резная крышка футляра с серебряными насечками выглядела такой заманчивой. Ведь только протянуть руку - и этих вопросов не станет, и не станет мучительного вопроса - как жить дальше.
Не будь тут Ростопчина...
Только вот теперь, Евгений бы на это не решился. Представив друга, стоящим над своим трупом с простреленной головой, выражение боли и презрения на его лице - он содрогнулся, и взявшись за перо, даже не садясь, подписал бумагу одним широким росчерком, едва не прорвав бумагу острием пера.
- Все. - перо выпало из рук, и Оболенский навалился на стол обеими руками, удерживаясь на ногах исключительно силой собственого упрямства. - Кончено. Анатоль... Когда-нибудь, наверное, я скажу тебе спасибо. Или возненавижу. Но сегодня - ты спас мне жизнь. Слышишь? Ты должен это знать.
Сквозь темную пелену перед глазами он почувствовал хватку сильных рук на своих плечах, почувствовал, что падает, ухватился одной рукой за стол, второй за локоть Анатоля, и кое-как переждав приступ дурноты, все же, с помощью друга добрался до постели.
Доктор Волькенау, которого спустя полчаса привез в экипаже перепуганный Федька, осмотрев князя, лишь хмурился, и качал головой - ничего не обещая.

Отредактировано Евгений Оболенский (2016-05-09 23:26:53)

+3

26

Дрова в камине тихо потрескивали, чашка чая приятно согревала руки, свечи, расставленные по всей спальне, ярко и уютно сияли, разгоняя декабрьские сумерки, но вся эта мирная картина никак не гармонировала со смятенным состоянием Анатоля. Впервые он всерьез волновался за своего друга – его болезнь слишком затянулась. Раньше случалось всякое – те же ранения – но вот болел так Евгений в первый раз, и Анатоль то принимался доказывать самому себе, что Евгений вот-вот поправится, то скатывался в безнадежное отчаяние, когда ему казалось, что друга уже не спасти.
Врачи в один голос твердили, что состояние князя Оболенского весьма и весьма серьезное. Вопреки всякой логике, Анатоль каждый раз сдерживался, чтобы не схватить их за грудки и не потрясти с криком: «Так за каким лешим нужна вся ваша ученость, если вы не можете его вылечить?!»
Едва наступал день, он торопился к другу, чтобы узнать о его состоянии. Зная характер Оболенского, Анатоль настрого приказал прислуге не говорить о его визитах князю. Обещание ли сотворить с языком проговорившегося нечто ужасное или страх перед заболевшим барином  повлиял на исполнительность слуг, он не задумывался, но послушания все же добился.
Чай медленно остывал в чашке, а Анатоль, забыв о нем, уставился в догорающее пламя камина. Проклятая болезнь вцепилась в его друга, словно престарелая девственница в неопытного юношу, и тянула его за собой… а Анатолю оставалось только сидеть и ждать, кто же из них двоих окажется сильнее.
- Степан Анатольич спать собрались, - пропела умильным голосом нянька, показавшись в дверях спальни с копошащимся у нее на руках Степкой.  Анатоль, проведя нешуточное сражение, добился-таки для «Степана Анатольича» права облачаться в более удобные одежды, и теперь Степка щеголял по дому в кружевных рубашечках. Ноги, правда, ему все еще пеленали, но ручонками махать можно было от души.
– Пришли батюшке доброй ночи пожелать… - продолжала свою песню нянька, вплывая в комнату. Мрачные мысли, владевшие Анатолем, тотчас отступили, как только он увидел сына в чудовищной, на его вкус, кружевной рубашонке и в чепчике, делающем сына похожим на какую-то девчонку. Выиграть кампанию против чепчика Ростопчину пока не удалось.
- Иди-ка сюда, сынок, - забирая из рук няньки заметно прибавившего за последние недели в весе Степку, сказал Анатоль. Степа морщил нос и сладко жмурился. Было очевидно, что больше всего на свете он сейчас хотел бы уснуть, а не вести с отцом долгих бесед. Глупой няньке следовало давно отнести его в кровать.
- Можешь идти, - сказал ей Анатоль. – Я его сам уложу. Здесь.
Физиономия няньки из приторной сделалась кислой, но ослушаться она не посмела, пробормотала:  «конечно, барин» - и скрылась за дверью.
Ростопчин  уложил Степку на кровать. Он чувствовал смутную вину перед сыном. Переживая за друга, он совсем забыл про сына в последнее время, ограничившись вот этими ежевечерними пожеланиями доброй ночи.
- Такие вот дела, сынок… Но ты понимаешь, дядя Евгений очень болен… Я волнуюсь, - серьезно говорил он Степану, пока тот внимательно разглядывал массивный подсвечник. – А ты ведь пока можешь и без меня обойтись, правда?
Степан, у которого никак не получалось дотянуться до загадочной поблескивавшей штуковины, приготовился зареветь.
- Нет, это не мужской разговор, - попробовал воззвать к благоразумию сына Анатоль. – Ты же всегда так хорошо меня понимал…
Степан не собирался ничего понимать. Он хотел спать, но ему мешала заснуть будоражащая внимание своей формой вещь на отцовском столике. И по этому поводу Степка мог сказать только одно:
- У-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! – пронеслось по спальне.
- Анатоль! – строгий и недовольный голос Надин перекрыл плач Степана и ворвался непрошеным гостем в секретный мужской разговор.
- Да? – Ростопчин обернулся к жене и, увидев ее решительно сдвинутые к переносице брови, удивленно уставился на супругу. До сих пор Надин была образцовой и примерной женой, для которой выказать супругу недовольство было просто невозможным нарушением негласно установленных ею же самой правил. И вдруг – сдвинутые брови, решительный взгляд, недовольный тон… Что это с ней?
- Нам нужно серьезно поговорить! – заявила мадам Ростопчина и, быстро подойдя к кровати, схватила тут же возмутившегося таким обращением Степана. Но Надин, не обращая никакого внимания на вопль сына, передала его на руки робко сунувшейся в двери няньке.
«Так. Понятно. Нажаловалась, гадина… Что ж, выслушаем обвинения в неумении обращаться с младенцами, покаемся, получим прощение, затем примем вид обиженного в лучших чувствах отца и получим обратно покорную жену» - мгновенно разработал для себя алгоритм действий Ростопчин, и…
С треском проиграл. Ибо разговаривать Надин, как выяснилось, собралась вовсе не о том, что Степану нужно вовремя ложиться спать, причем в собственной детской, а не в спальне отца.
- Ваше поведение в последнее время, Анатоль, переходит всякие границы, - неожиданно заявила жена, и Ростопчин не поверил собственным ушам. Такое порицание из уст жены было невероятным.
- Ваши постоянные отлучки в дом князя Оболенского в то время, как у вас, если вы не заметили, родился наследник, кажутся мне неприемлемыми, - продолжала Надин все тем же осуждающим тоном. – И потому вы либо прекращаете их, либо…
И тут, наконец, к Ростопчину вернулся дар речи. Он поднялся с кровати, приблизился к своей жене, и взгляд его из удивленного сделался твердым и непреклонным. Более внимательный наблюдатель заметил бы в выражении лица Анатоля и другие чувства: к примеру, чувство возмущения и неприязни. Но Надин была слишком уверена в собственной правоте, чтобы обращать внимание на подобные нюансы.
- Если вы еще не в курсе, то я позволю себе напомнить вам, что Евгений Оболенский болен, - слишком тихо и слишком спокойно, чтобы это не вызвало тревоги и не насторожило, произнес Анатоль. К сожалению, Надин, всегда чутко улавливавшая любые интонации мужа, сейчас сделалась абсолютно к ним глуха.
- Тем более, сударь, ваше поведение просто возмутительно! Вы таскаетесь к этому вашему больному другу, совершенно не думая о том, что можете заразить моего сына!
Анатоль побелел.
- Прежде, чем мы продолжим разговор, я требую, сударыня, чтобы вы сменили тон! – резкий голос Анатоля заполнил, казалось, всю комнату. – Если вы считаете, что ваш супруг «таскается» куда-либо, извольте хотя бы не произносить этого вслух! А если не разбираетесь в болезнях, заразных и не заразных, то поинтересуйтесь об этом прежде, чем выдвигать мне – отцу! – обвинения в том, что я не забочусь о здоровье своего ребенка!
Надин тоже побледнела, задрожала – но не от страха, а от нахлынувшей злости. Да как он смел, - читалось в ее глазах, - Как он смел мне – матери! – говорить о том, что он заботится о сыне?!
- О да, заботливый отец, пропадающий целыми днями у своего друга и не замечающий родного сына! – ехидно проговорила Надин. – И вы еще имеете наглость требовать к себе уважения? Вы, сегодня внезапно вспомнивший о своем отцовстве, довели ребенка до крика своим неумелым обращением!
- Надежда Львовна, - отчетливо проговорил Ростопчин, - Если вы немедленно не оставите этот свой тон – клянусь вам, вы очень об этом пожалеете.
- А я уже жалею! – заливаясь слезами, воскликнула молодая женщина, - Я жалею, что вышла замуж за такого бесчувственного человека, которому какой-то друг дороже собственного сына!
Анатоль держал себя в руках столько, сколько мог. Но последний выпад супруги его добил.
- Евгений - не какой-то, сударыня. Запомните это раз и навсегда! – прикрикнул он на жену. Впервые Ростопчин кричал на нее, и Надин, вмиг перестав плакать, испуганно на него уставилась.
- И запомните: я не допущу, чтобы вы так отзывались о князе Оболенском! Не смейте, слышите? Никогда! – Анатолю не хватило воздуха, он рванул ворот рубашки и, понимая, что еще секунда рядом с Надин – и он уже не сможет себя контролировать, граф бросился вон из комнаты. Коридор, лестница, передняя. Испуганный полусонный лакей, чей-то встревоженный голос, робко зовущий барина – все это мешалось у него в голове, и он покончил со всем этим разом, рванув дверь и выскочив в холодный декабрьский вечер. Перед глазами все еще стоял массивный подсвечник, который с таким увлечением рассматривал Степка, и который несколькими минутами позже Ростопчину так захотелось запустить в Надин… Анатоль тряхнул головой, и видение исчезло.
«Дура.. дура, дрянь, баба…» - Ростопчин уже не понимал, кого ругает: себя или Надин. От резкого холодного воздуха посветлело в голове, приступ ярости начал проходить, и Анатоль вспомнил Евгения, который вот так же распахивал окно навстречу холоду.
«Так вот ты это зачем…» - запоздало понял Ростопчин. Вдохнув глубоко очищающий морозный воздух, Анатоль направился в конюшню. Несмотря на поздний час, в конюшне возился конюх.
- Седлай мне коня, - велел Ростопчин. Ослушаться, разумеется, конюх и не подумал. Как и уговаривать барина не ехать в одной рубашке на ночь глядя со двора в мороз.
Когда Ростопчин вернулся, была уже глубокая ночь. Степан Анатольевич давно спал, сжав руки в крепкие кулаки. Ему снилось, что в каждой из них он держал по подсвечнику…
Присмиревшая Надин, передумав за время отсутствия супруга много чего, наплакавшаяся и прошедшая все стадии от «я его ненавижу!» и до «Господи, только бы живой вернулся!», встретила его полным раскаяния взглядом и слезами, прерываемыми уверениями, что «больше никогда…».
Уставший и успокоившийся Анатоль в воспитательных целях лишь кивнул коротко головой и молча ушел к себе.
На следующее утро оба старательно делали вид, что ничего не произошло, только Анатоль временами мрачно взглядывал на супругу, а она ежилась от этих взглядов и с удвоенной энергией лепетала о чудесной погоде.
Урок был хорошим. С тех пор Надин никогда не позволяла себе никакого неуважения ни по отношению к Анатолю, ни по отношению к его другу, князю Евгению Оболенскому.

+4


Вы здесь » Петербург. В саду геральдических роз » Завершенные истории » ноябрь-декабрь 1831 года - Pyladea amicitia


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC