ИМИ ГОРДИТСЯ СТОЛИЦА

---------------------------------------
ЭПИЗОД МЕСЯЦА: «Ne me quitte pas»

ИСТОРИЯЗАКОНЫЧАВОРОЛИ
ВНЕШНОСТИНУЖНЫЕ

АДМИНИСТРАЦИЯ:
Александра Кирилловна; Мария Александровна.


Николаевская эпоха; 1844 год;
эпизоды; рейтинг R.

Петербург. В саду геральдических роз

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Петербург. В саду геральдических роз » Завершенные истории » Декабрь 1833- начало 1834. Первые шаги, первые падения


Декабрь 1833- начало 1834. Первые шаги, первые падения

Сообщений 31 страница 45 из 45

31

Оболенский взглянул на нее с каким-то оттенком удивления. Ей что… небезразлично его мнение о ней? Вот это новость. Лицо молодой женщины выделялось в темноте экипажа бледным пятном. Голос ощутимо дрожал. Бог мой, да она и правда взволнована. Не огорчена а именно взволнована! Это открытие настолько его изумило, что на секунду словно приподняло ту каменную броню, которая уже много лет сковывала все его чувства.
Несколько минут он смотрел на нее, а потом вздохнул, и невесело улыбнулся.
- Боже мой, Ида… Как же вы все-таки молоды. Иногда я об этом забываю, а иногда, вот как сейчас, чувствую себя рядом с вами глубоким стариком, и хорошо если не калекой. - он взял ее за руку, и опустив глаза, какое-то время рассматривал ее пальчики, совершенно отрешенно, не думая ни о чем, машинально перебирая их, как при молитве перебирают четки. - Разумеется я знаю, что это не доставило вам удовольствия. Я слышал и ваши слова и ваш голос, этого достаточно. А кроме того - относительно моей жизни вы имеете право знать, и знать от меня а не с чужих слов. - он пожал плечами, все так же, рассматривая ее руку - Вы никогда ни о чем не спрашивали, и я полагал, что вам попросту не интересны ни моя жизнь, ни мое прошлое. Рассказывать я умею и люблю, но болтать языком когда тебя не спрашивали, это…. - он помедлил, подыскивая слова - Как-то… бессмысленно что ли. 
Он откинулся на спинку кресла, и тут экипаж остановился, скрипнув колесами. Приехали.  Ну нет, самое время - с иронией подумал Евгений.  - В кои-то веки зашел с женой разговор хоть отдаленно напоминающий разговор супругов а не учителя с ученицей, так нет же, лошадям потребовалось именно сейчас дойти до дома.
Тем не менее…
Он соскочил с подножки, подал жене руку, помог сойти, и уже в доме, помогая ей снять шубку, спросил.
- Вы очень устали?  Если нет, то идемте ко мне.  Рассказ правда не тянет на длинный, но куда удобнее вести его в удобной обстановке. Можем велеть подать туда чаю для вас, если хотите.
Процедуру надевания и одевания шубки, где бы они ни находились, он, неукоснительно, каждый раз, проделывал сам, несмотря на наличие слуг, проделывал подчеркнуто бережным и уважительным жестом, но с ничего не выражающим взглядом.  С такими глазами каптернамус в цейхгаузе расставляет отработавшие за день клинки на точку, и следит за перезарядкой ружей. Но сегодня он казался скорее усталым.  Спокойным, но очень-очень усталым, словно бы враз постаревшим на десяток лет.

+2

32

Ладони ее, плотно прижатые друг к другу, покоились на коленях, а настороженный взгляд был направлен на… удивленного супруга. Реакция бывшая для нее необычной совершенно не означала, что гроза промчалась мимо, но позволяла хоть немного расслабиться, а последующие его слова подтвердили ее догадки. То, как он начал свой разговор заметно смутило Зизи, опустившей взгляд. По всем правилам ей следовало заверить, что он совсем несправедлив по отношению к себе, но язык не поворачивался. А неожиданное прикосновение к ее руке и вовсе лишило дара речи, впрочем, как и обычно, разве что на се раз она не делала попыток выдернуть руку, а напротив заставляла себя расслабиться. «Ты должна к этому привыкнуть», - повторяла она то же что и обычно. Движение его рук, перебирающих ее пальцы, удивительным образом успокаивало и даже вводило в какое-то состояние задумчивости, отчего она не сразу и ответила, на его слова.
- Благодарю, - повернув лицо от окна к супругу сказала Зизи немного хриплым, но уже не столь дрожащим голосом, - и за то, что верите мне тоже, - Ей казалось, что князь и не представлял насколько для нее это важно. Мать всегда подозревала ее в неискренности, - Я не привыкла спрашивать. «По крайней мере, у малознакомых и чужих людей», - она виновато улыбнулась, из-за своих мыслей, в последнее время ей казалось, что пропасть между ними сокращается. По малой части, по очень малой части, но сокращается. Зизи могла обманывать себя, но ей не хотелось бы этого. Вот она уже не отдёргивает руку и находит даже приятным и умиротворяющим то, как супруг осторожно перебирал ее пальцы. Разве то не было доказательством?  В первые дни даже поездка в одном экипаже казалась для нее пыткой, не говоря уже об остальном.
- Но я буду учиться. Едва она успела это сказать, как карета остановилась, о чем она в тайне пожалела. Нарушалась та редкая атмосфера, которая установилась сейчас меж ними. Вздохнув, Зизи, аккуратно опираясь на руку князя, вылезла из экипажа и прошествовала в дом, где ей по обыкновению помогли раздеться. На секунду она задумалась, что не чувствует обычного духа казенщины в его действиях, но отогнала от себя эти мысли, посчитав себя ни то просто мнительной, ни то фантазеркой.
- К вам? – удивилась княгиня, приподняв удивленно брови. В кабинете она никогда не была, по той простой причине, что ее туда никто не звал, а сама она, считая это вотчиной супруга, соваться не решалась. 
- Разве что немного, - едва прошел первый шок, как Зизи ответила, заметно смутившись и почти протараторив, так, что едва ли можно было разобрать сказанное,  - но это обычное явление после визита к матушке.
-  Так я распоряжусь насчёт чая? Все еще не веря своим ушам, уточнила княгиня.

+1

33

- Я чая не люблю, но вам, после холода и дороги в экипаже не помешает - спокойно кивнул Оболенский, снимая свое пальто. Не успел он повернуться, как в холл влетела Грета, которая как всегда, почуяв что хозяин вернулся - кинулась его встречать, и как всегда - с разбега кинулась к нему, поднимаясь за задние лапы, и упирая передние ему в грудь.  Он улыбнулся
- Здравствуй, девочка.
Грета восторженно повизгивая мотала хвостом. Евгений спокойно погладил собаку по голове, почесал за ухом, пока Ида отдавала распоряжение прислуге. Собака опустилась на все четыре лапы, и когда он, взяв молодую женщину под руку, повел по коридору - побежала вперед, помахивая хвостом, словно желая убедиться, что они идут туда, куда она предполагает.
Открыв дверь, Евгений пропустил жену вперед, вошел сам, Грета прошмыгнула следом, слетела по ступенькам раньше них, сделала круг вокруг стола, и растянулась у камина.
Ида никогда раньше не бывала здесь, и все тут ей было ново - хоть и выдержанное в стиле всего остального дома, но все же, куда больше носившее отпечаток личности хозяина. Приглушенный зеленый цвет мебельной обивки и обоев, и темное дерево мореного дуба - от пилястр и потолочных балок - до всех деревянных частей мебели и массивного стола.  Ни серебра, ни позолоты, ни лепнины - лишь бронза - каминные часы и приборы на столе.  Никаких украшений или предметов роскоши - кроме двух перекрещенных сабель над камином, там, куда традиционно вешаются картины.  Одна - в потертых, исцарапанных ножнах, с простой. овитой изрядно протершимся витым шнуром рукоятью, и вторая - с золотым эфесом, с гравировкой “За храбрость” - в роскошных, обтянутых дорогой кожей ножнах, та самая, которую он надел, отправляясь на бал в Зимнем.
Не зная еще - какое место она предпочтет - диван ли, на котором любил валяться Ростопчин, или парные кресла перед камином - он повел рукой, словно показывая свои владения.
- Устраивайтесь где вам удобно.

+2

34

Пока женщина не очутилась дома, она и не предполагала, насколько устала и как ей хотелось покоя. Для разнообразия - не вечного.
- Не беспокойтесь, Евгений Арсеньевич, - слабо улыбнулась она, - я не успела замерзнуть. Но от чая я никогда не откажусь, - она сняла перчатки и на пальце блеснуло кольцо. И тут в комнату влетела собака, которой Зизи так часто хотелось пройтись по хвосту или по лапе. Передав шляпку и перчатки слуге, женщина, поджав губы повернулась, лишь бы не смотреть на счастливую семейную идиллию, в которой ей не было места. Ей было обидно и ей хотелось смеяться. Женщина готова была в голос смеяться над собой и своими глупыми обидами и чувствами. Ревнуй она к прошлому и то было бы не так смешно, как сейчас. Впрочем, к прошлому она ревновала, но пока не отдавала себе в этом отчета. “И зачем только maman коснулась этой темы? Надеялась посмотреть на мою реакцию? И что же она увидела? - думала Зизи, когда отдавала распоряжения насчет чая, - Будет ли продолжение у этого разговора? Вероятно будет”
За то время,что княгиня отсутствовала, она сумела вернуть себе прежнее расположение духа, приняв решение пресекать все матушкины попытки, каким-либо образом касаться ее семьи. А с папенькой она поговорит, обязательно поговорит, а матушке с прискорбием сообщит, что батюшка никого не желает слушать. Чем дальше от нее будет Амалия Карловна, тем ей будет спокойнее.
Пройдя вперед, она на мгновение остановилась на пороге. Все здесь было для нее внове. Она сразу припомнила свой первый визит в этот дом. Тогда ей казалось все слишком мрачны, массивным и давящим на нее. С тех пор ничего для нее не изменилось, просто она привыкла. С этой точки зрения, кабинет ничем не отличался от остальных комнат. Все здесь было на ее взгляд мрачным, массивным и подчеркивающим статус хозяина. В какой-то момент она даже подумала, что всё здесь сделано ради видимости и ничего для личного удобства. Ей не могло прийти в голову, кому может нравится подобная мрачность. Сама она практически сразу облагородила свою комнату цветами и там стало хотя бы как в склепе, а не как в гробу.
- Благодарю, - кивнула она, опускаясь в одно из кресел, - чай скоро подадут.

+1

35

Оболенский чуть передвинул второе кресло, обходя его, и сел, слегка вытянув ногу. Колено начинало ныть, предвещая перепад погоды. Все же иногда полезно, что старые раны любезно прогнозируют погоду на следующий день, но вот в разгар сырости и холода в этом было мало приятного.
- Ну что ж. История собственно достаточно банальная. - спокойно начал он, машинально извлекая из кармана портсигар. Но, сообразив, что на этот раз он тут не один, и не с Анатолем, вопросительно взглянул на жену -  Вас дым не побеспокоит?
Молодая женщина молча покачала головой. Он молча поднялся, приоткрыл окно, и вернулся к креслу. Сев, и снова вытянув ногу, он выбрал сигару, с щелчком захлопнул портсигар, и небрежно кинул его на низенький столик, стоявший между креслами. Портсигар глухо стукнул по столешнице мореного дуба, слегка проехал по нему, и остановился, ткнувшись в подсвечник. Оболенский не признавал ни серебра ни золота - портсигар был тоже бронзовый, безо всяких, модных в то время украшений, лишь с монограммой Е.О, выгравированной в углу.
- Дело было в двадцать шестом году.- заговорил он, вынимая из другого кармана маленький, складной, но очень острый нож, с лезвием не больше пальца в длину, и обрезая кончик сигары. - Я тогда был молод, и сказочно удачлив. В двадцать пять лет, после подавления восстания на Сенатской площади, я получил чин ротмистра - весьма завидный для такого возраста. Мне пророчили блестящую карьеру, что, собственно и реализовалось впоследствии - он бросил срезанный кончик в огонь, опустил нож в карман, и, подавшись вперед, прикурил от свечи, стоявшей тут же на столике. Затянувшись, и выдохнув первый клуб ароматного дыма, он откинулся на спинку кресла, и, понаблюдав за тем - куда плывет дым, убедился, что его тянет в окно, и продолжал так же спокойно, словно рассказывал о ком-то другом - В начале двадцать шестого, на одном из балов я встретил девушку. Она была удивительно красива, и непохожа на других. Легка в общении, доброжелательна, весела и остра на язык, и главное, непохожа на всех этих выпускниц Смольного и ему подобных, которые два слова связать не умеют, без пустопорожних светских глупостей, трещат по-французски, задирают носики до потолка, и, всякий раз, сморозив какую-нибудь плоскую глупость, принимаемую ими за остроту - считают себя уникальными и удивительными, тогда как все они одним миром мазаны, если знаешь одну - считай, знаешь всех. - он вновь затянулся дымом, и медленно выдохнув сквозь зубы, несколько секунд молчал, глядя как истаивает дым в воздухе. - Да, другой. Возможно, потому, что она выросла не в России, вдалеке от “воспитания” нашего света, прививающего лицемерие чуть ли не с самых пеленок. Меня познакомил с ней ее брат, который был моим хорошим приятелем, и… В общем я увлекся ею. Сильно увлекся. Нет, не с первого взгляда. В сказки о любви с первого взгляда я не верил уже тогда.
Он замолчал, снова глубоко вдыхая ароматный дым. Взгляд его, отрешенно спокойный, не выражал ни горечи, ни сожаления.

+3

36

Зизи чинно положила руки на колени и стала наблюдать за супругом, который вначале устраивал кресло, а затем, устроившись в нем сам, достал портсигар. Женщина уже мысленно морщилась. Она терпеть не могла этот запах. Вопрос же о том, не помешает ли ей это и вовсе удивил ее. Когда в последний раз князь интересовался ее мнением Зизи и не помнила. Теперь же было впору жалеть, что не отметила в дневнике сие знаменательное событие. А если она его не вела (а она его не вела), то стоило завести. Растерявшись, княгиня лишь рассеянно покачала головой, после чего продолжив взглядом следить за его движениями.
«Двадцать шестой год» - мысленно повторила она, ощутив их разницу в возрасте. Каждый раз, когда она об этом вспоминала,  ей становилось не комфортно. Он был совсем чужим. Чужим по взглядам, по … да много по чему. У всего этого были причины, но, тем не менее, легче Зизи от этого не становилось. Она испытывала страх и робость в его присутствии с первого дня знакомства.
Он рассказывал дальше, а княгиня внимательно слушала и отмечала про себя. Та девушка (Нелидова? Кажется так назвала ее maman?) была полной ее противоположностью. Не удивительно, что Оболенский, по ее мнению, терпеть не мог жену. Она что-то хотела сказать, но после перечисления всех достоинств той барышни, и всех грехов барышень общества желание это сделать пропало. К счастью, принесли чай.
- Благодарю, - кивнула она служанке и, отпустив ее, стала наливать себя чай и слушать супруга дальше. Сморщив нос, от долетевшего все таки  до нее дыма, она отпила чай. Было неприятно, он словно перечислял ее недостатки, называя достоинства той. Зизи еще не забыла, как ее резко обрывали, стоило заговорить на французском или выговаривали за неуместные остроты, которые, по мнению князя, остротами и не являлись.
- И что же дальше? – спросила она, вновь беря в руки чашку и уговаривая себя успокоиться.

+1

37

- Дальше… - задумчиво повторил Оболенский, глядя в пламя камина сквозь полупрозрачный сизый дым. - Дальше была самая банальная история в мире. Весна любви… какое-то опьянение, от которого не хотелось трезветь. Ощущение что ты жив, ты молод, и весь мир расстилается перед тобой, как устланный цветами луг. - он усмехнулся и перевел взгляд на жену - Вы удивлены? Да, когда-то и я был настолько глуп, что не только верил в эту расхожую сказку, но и жил ею. Что поделать, у каждого, по-видимому, в жизни бывает такая пора. Только вот ничего хорошего из нее, как правило, не получается.
Он вновь затянулся дымом.
- Я попросил ее руки, и получил согласие. Дело было в начале лета, на даче под Петергофом. Никакого оглашения, никакого церковного обручения. Просто согласие на брак, благословение ее родителей, тихая помолвка в кругу ее семьи. Ума не приложу, как об этом узнал кто-то из посторонних. Не иначе как моя несостоявшаяся теща поделилась радостью с кем-то из подруг. - Оболенский криво дернул уголком рта -  Родителей моих уже давно не было в живых, и благословения и разрешения на брак я просил у Государя. - он снова оборвал сам себя усмешкой, стряхивая пепел за неимением пепельницы, за которой не было охоты вставать, в пустое гнездо трехлапого канделябра, в котором горела лишь одна свеча. - Вот уж не думал, что он до сих пор об этом помнит. Удивительный человек.
Странное дело, рассказывая об этой истории, оставившей такой жестокий след в его жизни - он сейчас не испытывал ни боли ни горечи. Так, спустя много лет после полученной раны, человек смотрит на шрам и как-то даже не верит, что это все случалось именно с ним. Только вот шрам, остающийся не на коже а в душе - уродует не внешность, а надламывает душу, и если он достаточно глубок, то душа уже никогда не становится прежней. Оболенский не испытывал сожаления. Странный фатализм, вколоченный в него привычкой видеть смерть - выветрил малейшую способность к жалости, даже по отношению к себе самому. Он разучился жалеть - и других и себя, руководствуясь в жизни лишь одной, простой и жестокой аксиомой - “Это послала тебе жизнь. Или пересиль и справься или умри.” Других лекарств он не признавал, да и признавать не мог, поскольку к нему самому жизнь никогда не применяла иных лекарств.
- Мы должны были пожениться осенью. - продолжил он спокойно, после паузы. - Но в июле началась война с Персией, и я ушел со своим полком за Кавказ.

+2

38

«Банальная история? Бывают ли такие истории банальными?» - Зизи приподняла бровь, но ничего не сказала, успешно оправдав это очередным глотком чая.
***
Ярко-зеленые листья трепетали на ветру то и дело меняя узор на ее лице и заставляя юношу хмуриться.
- Мишель, ну скоро там еще? – надула губки двенадцатилетняя девочка, - я устала! – скорее требовательно, чем жалобно воскликнула мадемуазель Ржевская, морща нос.
- Не шевелитесь! Только не шевелитесь! – запротестовал, активно жестикулируя руками молодой человек с кистью в одной руке и палитрой в другой. Зизи замерла и пожаловалась:
- Она же щекочется!
- Не шевелитесь!
Мишель смешно заозирался вокруг в поисках удобного места, где бы можно было оставить рисовальные принадлежности. Девочка смешно сморщилась готовая чихнуть, а он, наконец, найдя место, поспешил к ней, чтобы отвести от лица мешающую ветку или же просто оторвать лист. Зизи ощутила прикосновение к своей щеке, а стоило ей увидеть его руки, как серые глаза в обрамлении пушистых черных ресниц удивлённо расширились:
- Вы же меня испачкаете!
***
- По-моему, это нисколько не глупо, - пожала плечами женщина, - Я удивлена лишь тому, что вы считаете это банальным. Любовь – это прекрасное чувство, делающее нас лучше. «Наверное», - мысленно добавила Зизи. Она не была уверена, что то, что когда-то было в ее жизни можно было обозначить этим словом. «Но почему наверное? Я люблю братьев и это прекрасно. Я люблю леса в нашем имении. Там так красиво. И это тоже прекрасно. Кем бы я была без этого? Была ли бы я человеком без единой привязанности? Я бы была лишь своей оболочкой» Она покривила бы душой, если бы сказала, что не замечает, как меняется даже просто выражение лица супруга, когда к нему приходит Ростопчин или вбегает Грета.
- Мне иногда кажется, что люди вначале докладываются maman, а потом (с ее благословения) делают…  то, что делают, - немного неловко закончив мысль, княгиня усмехнулась, - иначе, откуда ей первой узнавать, что происходит не только в столице, но и в Москве? Произнесено это было с иронией и достаточно резко.
Все же слова, касающиеся личности несостоявшейся княгини Оболенской, княгиня настоящая игнорировала. Она не желала ни единым словом выказывать свое отношение ни к ней, ни к самой ситуации. Зизи не то чтобы боялась, что это может ей выйти боком, скорее просто не определилась со своим отношением ко всему этому. Следить же за выражением лица супруга она отчего-то побаивалась, предпочитая наблюдать за жестами и тихонечко пить чай. Вначале одну чашку, а затем и другую.
- Papa тоже всегда им восхищается. И дядя Генрих тоже. Я не раз слышала, - кончики ушей, спрятанные под волосами слегка порозовели, выдавая, что обстоятельства, при которых все это было услышано, были не совсем честными, - Правда не думаю, что им довелось знать государя столь близко как вам, - женщина едва улыбнулась. Она не забыла свой шок, который испытала, оказавшись при дворе на том балу. Евгений Арсеньевич, после небольшой паузы продолжил свой рассказ, а княгиня – добавила себе чаю. Подгонять супруга она не стала и что-либо говорить тоже. Да и что она могла сказать? Как читала Мите заметки вслух по его просьбе, когда он болел, потом вместе с ним и Жоржем рассматривала карты Шамхорской битвы или сражения под Елизаветполем? Полно те? Разве это кому-то интересно? Да и нужно ли это сейчас? Или посочувствовать, что его не дождались? Да князю сто лет как не нужно ее сочувствие, а тем более жалость. Вот так и выходило, что Зизи оставалось лишь медленно попивать чай и ждать продолжения рассказа, вопросительно приподняв бровь и немного наклонив голову.

+1

39

Оболенский смотрел на жену странным, долгим, вдумчивым, взглядом. Сигара тлела в его руке, тонкая струйка дыма поднималась вертикально кверху, завиваясь наверху и истаивая в направлении окна. Никогда прежде она не проявляла ни малейшего интереса ни к нему, ни к его жизни, ни к его прошлому. Почему же сейчас, он вдруг решил рассказать ей то, о чем кроме Ростопчина не знал ни один человек? Почему так свободно рассказал о своих чувствах - ничего не утаивая. Странный эксперимент - попробовать быть откровенным с собственной женой, в надежде на то, что это даст хоть какой-то положительный результат, и преобразит то сосуществование волны и камня которое у них было - хоть в какое-то подобие семейной жизни. Интересно - привыкнет ли она после этого разговаривать с ним, или как и прежде, утыкаясь взглядом в чашку, в подол, или в собственые руки будет молчать, о чем-то размышляя про себя, а вслух выражая как прежде ничегонезначащее, пустое как трель канарейки “Да, Евгений Арсеньевич” .
Странный эксперимент. Даже не над ней. А над собственной привычкой запираться на все замки. К чему он приведет, если замки эти отпереть? Отвечать на любой ее вопрос - честно и развернуто? Стоило попробовать. Кто знает - повторится ли это вновь.
Он вновь затянулся дымом, и продолжил.
- Война длилась полтора года. Чуть менее года шли письма. Но на фронте почта редко может угнаться за постоянно передвигающимися войсками. Нас бросали из одной части в другую. Была Шуша, были Шамхор и Елисаветполь... С тех пор, как в начале лета двадцать седьмого, Паскевич двинулся на Эривань, писем я больше ни получать ни отправлять не мог. Был бой у Сардар-Абада, потом пришло известие о том, что персы осадили Эчмиадзин. Паскевич не мог прервать движение всей армии, он готовил удар, который должен был решить исход войны, но оставить персов в тылу было нельзя, и генерал Красовский, отделившись от основных сил - стал пробиваться к Эчмиадзину, имея всего около трех тысяч человек - он дернул уголком рта, стряхивая пепел. -  Самая сумасшедшая авантюра со времен спуска Суворова с Альп. Однако же пробились, хотя конца этого пути я не увидел. Получил пулю в грудь, когда до стен монастыря, казалось, уже рукой подать. Только поэтому и выжил - дотащить меня до него было делом недолгим, иначе бы так и остался лежать под ногами у персов, как и половина полка полегшая по пути. -
Он замолчал, в задумчивости глядя на тлеющий кончик сигары, и машинально коснулся кончиками пальцев, скрытого под одеждой шрама
- У самого сердца, навылет. Шансов меньше чем пешком до Нового Света и обратно. Так и написали моей невесте - что ротмистр Оболенский был смертельно ранен в сражении. С превеликим прискорбием, и так далее и тому подобное. Собственно на этом история и должна была закончиться. - Евгений поднял на жену прямой, спокойный взгляд - И в тот раз, да и впоследствии, у меня было много, очень много шансов отправиться на смотр к старику Суворову. А я до сих пор здесь. Хотя очень часто жалел и жалею об этом.

+2

40

Когда Зизи поняла, что не только она наблюдает за супругом, но и он за ней, то тут же смущённо опустила взгляд так, словно ее застали за чем-то запрещённым и неправильным. Она слушала его внимательно, а в памяти всплывали то некогда прочитанные строчки, то увиденные картины и карты. Мальчики любили часами сидеть над картами, а Зизи любила мальчиков. Все что когда они читали было, конечно же, интересно, хотя для нее многое было непонятно сначала, но Митя, уже тогда проявлявший не малые успехи на педагогическом поприще, все просто и понятно ей объяснял. Все это было интересно, но совсем другое было слушать сейчас очевидца тех событий. Вспоминания нахлынувшие вместе с яркими картинами прошлого, подползали к ней медленно, обступая со всех сторон, точно туман. Но он в миг рассеялся. «У самого сердца навылет» Зизи вскинула испуганный и вместе с тем тревожный взгляд на князя. Конечно же она понимала, что те шрамы взялись не на пустом месте, но вся серьезность ситуации окончательно дошла и раскрылась для нее только сейчас. Евгений Арсеньевич, действительно имел все шансы уже давно стать бесплотным духом. Но он сидел сейчас напротив нее, сидел с таким видом и говорил такие слова, что у нее невольно сжалось сердце. Прежде чем Зизи успела что-либо понять, она уже касалась кончиками пальцев руки супруга и тихо, опустив взгляд, говорила:
- Не нужно.

+1

41

- Не нужно? - Оболенский невесело улыбнулся, и откинул голову назад, глядя куда-то в стык стены и высокого потолка.  Он не отдернул руку, словно такой нонсенс как эта неожиданная ласка - была делом давно привычным - Если бы мы в жизни совершали только нужные поступки и испытывали только нужные чувства - мир был бы гораздо проще, Ида.
Он слегка пожал плечами, не то сетуя на несовершенство человеческой природы,  не то желая сказать этим, что высказанная им до того фраза о сожалениях - не стоит такого внимания.
- Продолжение истории было столь же тривиальным. Я, против всех ожиданий, все же оправился от раны, вернулся в Петербург уже майором, и обнаружил свою невесту помолвленной с другим. - он глубоко затянулся дымом, и продолжил, выдыхая слова вместе с дымом. - Как в скверном, затасканном романе. Ваша матушка хорошо информирована. Действительно, имела место дуэль. - в самый день моего возвращения. Я был вне себя, и не знал, чего хочу больше - отправить ли ее нового избранника к праотцам, или же отправиться к ним сам, от его руки. Но… 
Оболенский поднял на жену глаза в которых не было ни тени иронии или привычной холодной отрешенности. Обычная, простая искренность.
- Ее избранник оказался достойным человеком. Действительно - достойным. И далеко не робкого десятка. Даже врагов можно и нужно уважать, когда они того заслуживают, Ида. А во время этой дуэли я понял, что он мне даже не враг. И ни в чем передо мной не виноват. Ни он, ни она. Просто так сложилось. Судьба, или стечение обстоятельств, какая разница.
Новый клуб дыма поплыл по направлению к открытому окну, вытянувшись в неаккуратную, размазанную в воздухе кляксу.
- Уже немного позже, из беседы с ее отцом, который нашел меня и решил все объяснить - я узнал, что получив письмо в котором говорилось о пресловутом смертельном ранении - он попросту не показал его дочери. Решил, что будет лучше, если она останется в неведении. Иначе она могла бы замкнуться, надеть по мне траур, и лишить себя всякой светской жизни на довольно долгое время. А так…. Время шло, вестей от меня, разумеется не было никаких, и, вместе с тем, не приходило и известия о моей смерти. Месяц за месяцем, продолжая разумеется вращаться в обществе - она по-видимому решила что я попросту охладел к ней, раз перестал писать. С момента моего последнего письма и до дня ее помолвки с другим, прошло почти полгода. Полгода молчания - она имела право строить свою жизнь. Во всяком случае, я признаю за ней это право.  Все обошлось благополучно. Она вышла замуж в том же месяце и, насколько я знаю, счастлива в браке. Вот собственно и вся история.

+2

42

Жизнь человеческая – бесценный и ни с чем не сравнимый дар Бога. Его следует ценить и использовать со всей возможно пользой. Сама по себе мысль о ненужности сего дара или же нежелании собственной жизни была по ее мнению просто напросто кощунственной и ужасала. Он невесело улыбнулся, а она тут же испугалась порыва своих чувств, тут же отдёрнув руку. Взгляда Зизи не поднимала. Ей было стыдно за свой порыв. И все же ей хотелось, что-то сделать, что-то сказать, чтобы эта старая история больше не беспокоила супруга (а ей казалось, что все это беспокоит его до сих пор). Но наблюдая за князем, за его невозмутимым спокойствием, решимость в ней таяла на глазах. К чему все это? Ему верно и не нужно ничего подобного с ее стороны. Поэтому, княгиня теперь просто сидела напротив него, чинно сложив руки на коленях и слушала его, точно ученица, слушающая учителя. Сидела так же и тогда, когда он сказал, что история закончена. Да и что ей было сказать? Все что приходило в голову, казалось донельзя глупым или способным задеть, чего ей совершенно не хотелось. Сказать, что она тоже считает, что врагов нужно уважать? А может сказать, что можно не сомневаться и не удивляться осведомлённости матушки? Или же, что полгода – это не тот срок, за который можно порвать связь подобную их? Что хоть она до некоторых пор была не самого высокого мнениях о качествах своего супруга, да и сейчас многое ставила под сомнение, но и то знала, что молча и без объяснений он никак не порвал помолвку? Или  того хуже, молча просто исчез, оставив невесту в полном неведении? Какое-то время Зизи хмурилась, переваривая информацию и собственные негативные чувства к этой барышне, но потом ее лоб разгладился и она, кивнув, сказала:
- Благодарю, Евгений Арсеньевич. «Не суди, да не судим будешь. Ибо, каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить», - повторила она про себя, прозвучавшие уже сегодня слова. Ей было неловко оставаться здесь и хотелось немедля уйти, и не потому что ей не было интересно или безразлично, а просто хотелось поразмыслить наедине с собой. Но уйдя сейчас, Зизи боялась обидеть князя. Он и так постоянно обращался к ней (по непривычному все еще имени), словно желал показать, что рассказывает именно ей, а не кому-то или чему-то. Будь на его месте Жорж или Митя она бы знала что делать, но сейчас… Зизи просто не знала. Так она и сидела молча, наблюдая за дымом уходящим в окно и не зная, что ей делать.

+1

43

Оболенский поглядел на тлеющий кончик сигары, которая за почти полчаса их беседы дотлела почти наполовину, и перевел взгляд на жену. Так и сидит. Не глядя на него, наблюдая за дымом. Даже руки сложены на юбке. “Благодарю, Евгений Арсеньевич”. Вот так. И ничего больше.
Дурак ты. Вывернул тут душу наизнанку - и услышал лишь три, ничего не выражающих слова. И отсутствующий взгляд в пространство.
Холодная горечь дернула уголок его рта.
А на что ты рассчитывал? На интерес? На расспросы о том - что было дальше? На то, что она проникнется этой историей, и хоть сколько-нибудь оживет?
Да. Признаться, рассчитывал. И в немалой степени. И даже не рассчитывал, а надеялся, что его откровенность быть может все-таки превратит эту безучастную фарфоровую статуэтку в человека?
Превратило бы, возможно, будь ей не наплевать. А ей, повидимому - абсолютно безразлично.
Так тебе и надо, идиот. Вообразил, что сможешь растопить ее хоть откровенностью? Что там растапливать-то? Будь у нее хоть какой-то интерес к тебе - то и топить бы ничего не пришлось. А коль скоро его нет, нет нисколечко - то что могла изменить эта история? Дурак, дурак, дураааак!
- Знаете, Ида, - произнес наконец он вслух. - Иногда я спрашиваю себя - о чем вы думаете. Вот особенно в такие моменты, когда отделываясь универсальной вежливостью замолкаете, и смотрите то в пол, то в потолок, то на свои руки, то - как сейчас, на дым. Куда угодно - только не мне в глаза. Я старше вас, но мне всего тридцать три года. Для мужчины это самый расцвет сил. Да, меня состарили три войны и щедрые оплеухи от судьбы, состарили так, что внутренне я ощущаю себя старше своих сверстников как минимум вдвое. Но мне всего тридцать три. Я не так хорош собой как был в юности, но все же, смею надеяться, не урод. Что же не так? С вами, или со мной? Я настолько неприятен вам, что даже вывернув перед вами душу наизнанку - единственное что могу от вас услышать - это “Благодарю, Евгений Арсеньевич”. Не сочтите это за попытку влезть в ваши мысли, но мне хочется, наконец, прояснить свое место в вашей жизни. Глядя на ваше лицо сейчас, я начинаю ощущать себя не то глубоким старцем,  не то собственным надгробием, не то каким-то пожирателем детей, которому вас принесли на съедение.  Скажите мне, Ида, и я не стану больше лезть к вам с откровениями, коль скоро они вам так очевидно неинтересны. Напротив, могу даже обрадовать вас тем, что недолго буду обременять вас своей персоной, если ваша жизнь станет от этого легче. Все же в ожидании хорошего будущего есть смысл перетерпеть сиюминутный дискомфорт, верно?

+2

44

Он улыбнулся, улыбнулся так, что по спине у нее побежали мурашки, а руки похолодели. Недоволен. Снова недоволен. Зизи непроизвольно приподняла плечи, словно попыталась в них спрятаться, но постепенно стала все же их расправлять, продолжая, однако, напоминать нахохлившуюся птичку. «Он, правда, хочет знать, о чем я думаю?», - с испугом подумала она, ожидая, что все-таки сказанное им лишь речевой оборот, а не нечто иное. Но, увы. Каждое сказанное им слово, больно отдавалось у нее в душе. Разве она такая? Разве она так думает о нем? Неужели ее нерешительность можно было воспринять именно так?
- О чем я думаю? – медленно произнесла Зизи, поднимая на супруга взгляд, - да вот хотя бы о том, что мне сделать, как поступить и что сказать, чтобы не навлечь на себя ваше, Евгений Арсеньевич недовольство. Потому что, чтобы я не сделала, чтобы  я не сказала, у вас всегда такое лицо, такое лицо, - не в силах подобрать подходящее определение для его недовольно-снисходительной мины, женщина просто махнула рукой, точно говоря «Да, о чем это собственно я?», - ваше место в моей жизни? Вы – мой супруг, хотела я того или нет и так оно и будет. Я стараюсь, видит Бог, все это время я стараюсь свыкнуться с этой мыслью и привыкнуть к вам. Всё это время, я стараюсь держать слово, которое вам дала! – обиды, копившиеся много дней и усугубленные визитом к матушке, начала точно лавина, сползать с гор все набирая и набирая скорость, - Но что вы? Вы всегда! Всегда недовольны мной! Зизи говорила негромко, но быстро и твердо, словно боялась, что ее речь прервут раньше, чем она все выскажет. (Лучше бы прервали!) Но она замолчала сама и прикрыла на секунду глаза.
- Господи, как я устала, - тихо, едва ли не одними губами сказала Зизи и только сейчас поняла, как сильно сжимала руками подлокотники. Княгиня резко, буквально рывком поднялась из глубокого кресла.
- Пожалуй, - сказала она, оправив юбку, и добавила, уже сделав шаг вперед, не дожидаясь ничего позволения,  - мне лучше уйти. Так оно и вправду было лучше. Пока она еще может молчать, пока она не наговорила еще больше глупостей и не сказала в запале того, о чем потом могла пожалеть еще сильнее.
- И знаете… - она остановилась в дверях и обернулась, держась одной рукой за ручку, -  я уже ненавижу ее хотя бы за то, что она сделала вас таким. Она, и никто больше. Вы ведь до сих пор, до сих пор переживаете ту историю. До сих пор! «До сих пор. До сих пор никого не подпускает к себе кроме этой суки и Ростопчина», - подумала она и поспешно вышла за дверь, чтобы направиться к себе.

+1

45

Оболенский слушал молча, не прерывая, со спокойным, ничего не выражающим лицом, однако внимательно и вбирчиво, о чем свидетельствовала сигара, тлеющая в пальцах, которую он за это время ни разу не поднес к губам.
Слушал, против обыкновения - не вперившись ей в глаза, чтобы не смущать, не сбивать, чтобы наконец она выговорилась, выплеснула хоть что-нибудь из того, что прятала за молчанием. Невозможно было жить с фарфоровой статуей, невозможно хотя бы не попытаться вытрясти из нее хоть что-то человеческое. И - в кои-то веки это удалось.
Возможно оттого, что ей не приходилось смотреть ему в глаза Ида говорила, говорила такое, отчего - случись это десятью годами раньше - он вскинулся бы, принялся бы переубеждать... А сейчас сидел, глядя в огонь, и слушая.. слушая...
Зашуршали юбки. Она поднялась. Оболенский тоже встал, отдавая дань вколоченному этикету, - но продолжал молчать.
И слова, сказанные ею уже от лесенки, ведущей к двери, неожиданным отзвуком рассказанного,  повисли в воздухе.
Он не сказал ни слова, не сделал ни одного движения, чтобы ее удержать.
Закрылась дверь.
Отставной полковник вновь опустился в кресло, вытянув ногу, и поднеся, начинающую уже угасать сигару к губам, глубоко, до едкой боли в легких затянулся терпким дымом.
Вот так. Кто бы мог подумать. Что ж, не было ничего неожиданного в ее откровении. Не было и не могло быть места любви в этом браке - если он не испытывал ее сам, то какое имел бы право рассчитывать хотя бы на симпатию жены? "Стараюсь свыкнуться с этой мыслью и привыкнуть к вам". Что ж. Это было по крайней мере честно, а честность была одним из тех качеств в этом мире, что он еще умел ценить, потому как все остальное обесценилось до совершенного ничто. "Всегда недоволен... такое лицо... " - ему даже не хотелось улыбаться, хотя его никто не видел. Вот прописная истина о соринке в чужом глазу. Ведь так и живут люди, обвиняя других в том, в чем грешны сами. Что-то сказала бы она о своем собственном выражении лица, если бы могла смотреть на него его глазами. Вот выходит как все это воспринимается со стороны? Странно. Господи, до чего странное создание - человек. Любой человек.
Оболенский не льстил себе, и не склонен был замалчивать своих недостатков, даже перед самим собой. И откровение жены не вызвало у него негодования, которое, возможно испытал бы любой человек. Лишь странное, отрешенное любопытство вроде "надо же". Ничто из ее слов не могло чего-то изменить, но, во всяком случае он был рад, что услышал их. Лишь одно заставило его задуматься. Так глубоко, что он не ощутил, как настороженная долгим молчанием Грета подошла к нему и положила морду ему на колено.
Это она сделала вас таким.
Она ли? Он не знал. И думал теперь об этом, рассматривая свою жизнь отрешенно, со стороны, словно оценивая судьбу совершенно незнакомого человека.
Нет, Ида - сказал бы он спустя долгий час, если бы супруга его все еще находилась бы здесь. - Нет тут ее вины. Никакой. Просто - так сложилась судьба. Так распорядилась жизнь. А с нею не спорят

+2


Вы здесь » Петербург. В саду геральдических роз » Завершенные истории » Декабрь 1833- начало 1834. Первые шаги, первые падения


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC