Петербург. В саду геральдических роз

Объявление


Восхитительный, упоительный момент проверки на мужество, на то - чей дух крепче - человека ли отнявшего добычу, или десятков распаленных гоном собак, секунда, и...
Евгений Оболенский

Никогда в жизни еще Стрекаловой не было так страшно, как сейчас наедине с кузинами! Она даже разозлилась на себя за это. Ну что, разве съедят они ее, в самом деле? А захотят попробовать, так мы тоже кусаться умеем!
Софья Стрекалова

Рейтинг форумов Forum-top.ru
Palantir



Гостевая Сюжет ЧаВо Нужные Внешности Реклама Правила Библиотека Объявления Роли Шаблон анкеты Партнеры


Система: эпизодическая
Рейтинг игры: R
Дата в игре: 1844 год


10.10. Форум практически завершил своё преображение. Мы проводим тотальную перекличку!


07.09. На форуме проводятся технические работы, но мы по прежнему рады видеть новых игроков и старожилов.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Петербург. В саду геральдических роз » Завершенные истории » Декабрь 1833- начало 1834. Первые шаги, первые падения


Декабрь 1833- начало 1834. Первые шаги, первые падения

Сообщений 1 страница 30 из 45

1

http://s7.uploads.ru/X25JD.png

I. Участники: Ида Оболенская, Евгений Оболенский
II. Место действия: Петербург
III. Время действия: Длительное время
IV. Краткое описание сюжета:Вот она, семейная жизнь.
Княжеский титул, огромный особняк, три поместья, и вход в самое высшее общество Петербурга. Для нее.
Юная красавица - жена, хорошее приданое, позволившее выползти из долговой западни. Для него.
Все в выигрыше?

Отредактировано Евгений Оболенский (2016-01-28 20:16:37)

0

2

Утро первого декабря выдалось пасмурным и мрачным. Мелкий, противный снег лип к стенам домов, высевал белыми полосками на фонарях и статуях, мел по тротуарам, превращаясь на мостовых под копытами лошадей и колесами экипажей в комковатую ледяную грязь. По Неве шла густая шуга, по которой с трудом пробирались барки, торопясь успеть вывезти к устью основные запасы угля, прежде чем река схватится и дальше придется расходоваться на сани и лошадей. Оболенский не любил зиму. В сыром холоде петербургской зимы чаще и сильнее ныли старые раны, а к резкой перемене погоды или при сильном переохлаждении и вовсе впору было волком выть. К тому же изумительный вид на Неву, открывающийся из окна его кабинета, как из прочих окон переднего фасада - зимой являл взору весьма унылое зрелище на безбрежное белое поле замерзшей реки под унылым низким небом. И если вечера скрашивались потрескиванием камина, трепетом свечей, зачастую - обществом Анатоля, то утра были тошнотворно серыми и неуютными. Особенно в те дни, когда предстояло ездить в Министерство, то есть четыре дня на неделе, потому что перспектива тряски в экипаже по такому холоду и сырости - не внушала оптимизма.
По вколоченной вначале корпусом, а потом и армией привычке Евгений всегда просыпался очень рано, зачастую еще до рассвета. Не раз, глядя с подушки в темное небо за окном он вспоминал, как ненавидели они в Корпусе эту пробудку в темноте, и в холоде. Барабанный бой и звук горна за окном. Вспоминал как тех, кто позволял себе хоть минуту заминки в постели - воспитатель без лишних слов окатывал холодной водой до пояса, заставляя встать. Вспоминал, как иногда приходилось разбивать лед в ведрах, потому что вода оставленная с вечера в неотапливаемой умывальне замерзала. И как тогда они клялись друг другу - вот когда вырастем, отслужим, никогда! ни за что! не будем просыпаться раньше полудня.
Наивные же мальчишки. В армии было тоже не до залеживания. Не говоря уже о войнах, когда минуты сна урывались чуть ли не на марше. Сидя, стоя, лежа, в любой тихий момент, и прерывались свистом, криками или выстрелами...И вот все это позади. И корпус, и армия, и восстание и три войны. Уютный дом. Размеренная служба. Казалось бы - спать можно сколько угодно. А в голове словно часы кто-то вмонтировал. И едва отзванивают тихо свои шесть ударов часы на каминной полке - глаза открываются сами собой. Без сонной поволоки, без одури или остаточной расслабленности, мгновенно обретая ясность. И валяние в постели отчего-то совсем не несет в себе заманчивой притягательности как в детстве, скорее уж наоборот. Постель теперь ассоциируется не с безмятежными снами, покоем и радостной улыбкой при просыпании - а с тяжелым гнойным смрадом госпиталей и пожирающим тело жаром лихорадки. Ведь единственное время когда ему приходилось залеживаться - это при очередном лечении. Так что теперь - рано просыпаясь, Оболенский моментально поднимался с кровати, и распахивал окно, после чего отправлялся в маленькую умывальню размером полторы на полторы сажени, пристроенную к его спальне. При комнате жены он распорядился оборудовать вполне приличную ванную комнату, а ему самому и такой хватало.
Семейные завтраки у Оболенских случались лишь трижды в неделю, по четвергам которые были приемным днем и выходным. Во все остальные дни Евгений спускался к себе в кабинет, выпивал там чашку кофе за утренней газетой, и уезжал из дома раньше, чем раздавался звонок в спальне у княгини. Но сегодня было воскресенье, и отставной полковник скоротав утро у себя за написанием писем, вышел к завтраку, сопровождаемый Гретой, не отстававшей от него ни на шаг. Расположившись за столом в ожидании жены и завтрака он развернул было газету, которую его камердинер Федор бегал в шесть часов утра покупать у мальчишки на углу- когда его отвлекло деликатное покашливание над ухом. Князь поднял глаза.
- Чего тебе?
- Евгений Арсеньевич.... - высокая, лишь на полголовы ниже его самого, полная женщина с туго затянутыми в узелок седеющими волосами, и утопавшими в складках широкого, простодушного круглого лица теплыми карими глазами, от которых разбегались лучистые морщинки, неловко переминалась с ноги на ногу.
Арина Егоровна, выполняла роль домоправительницы и ключницы у Оболенского с тех самых пор, как он, закончив Корпус обосновался в Петербурге. В тот год он дал вольные нескольким слугам в Храброво, где прошли первые годы его детства, и тех из них, которые выказали желание и в дальнейшем служить при его доме - перевез столицу. Арину Егоровну, которая ранее была горничной его матери, кухарку Авдотью, конюха Памфила, и нескольких других. Остальных он предпочел нанять здесь же, на месте, почитая дурным тоном содержать крепостных в городе. Решение оказалось удачным, и ему ни разу не пришлось жаловаться на на кого из них. Бывшие крепостные были ему благодарны за свободу и искренне привязаны, а нанятые вольные - боялись хозяина как огня, и ходили по струнке.
- Я вот спросить хотела. Вы ж женаты теперь..
- И что с того?
- Да вот я про ключи. Надо передать наверное, барыне-то? Полагается так... - нерешительно произнесла она, теребя передник.
Оболенский пожал плечами.
- Меня это не касается. Если княгиня выскажет пожелание заняться домашним хозяйством - передашь, и расскажешь что у нас да как. А если нет - будешь заниматься всем сама, а счета предоставлять мне, как и прежде. 
- А барыня....
- Зинаида Львовна, Арина. - сухо напомнил Евгений. - Все ее пожелания и распоряжения будете исполнять как подобает слушаться хозяйку дома. Мои вкусы и предпочтения ты знаешь. Если что-либо из ее пожеланий будет идти вразрез с моими - поставишь ее в известность, но и только. Поняла?
- Да, барин....
- Ступай. Да пошли Дашку осведомиться, встала ли княгиня и изволит ли спуститься к столу. Уже десятый час.
- Сей же час...
Женщина заторопилась прочь, а Оболенский снова взялся за газету, машинально поглаживая за ушами Грету, которая уселась на полу у его ног, положив свою длинную, умную голову ему на колено.

Отредактировано Евгений Оболенский (2016-01-28 20:15:41)

+2

3

Привыкшая вставать едва ли не раньше всех в своём семействе и потому уже давно была на ногах. Не изменяла она этой своей маленькой привычке и в замужестве. Выходить из комнаты до урочного часа она пока страшилась. Отчего-то ей казалось, что в этому огромном и пустом (по ее мнению) доме, больше похожем изнутри на гроб, будет слышен каждый её шаг, и она помешает Евгению Арсеньевичу, чьё недовольство она не хотела вызывать.  Зизи и в обычное то время, когда хозяин был дома, ходила едва ли не на цыпочках, пытаясь слиться окружающим ее интерьером. Судя по взглядам, изредка бросаемым на нее, получалось у молодой женщины плохо. А ты, поди, исчезнуть, когда на голове высятся рогульки, припрятанные в чрезвычайно ажурный чепчик! Ей это очень не нравилось, но маменька слишком хорошо объяснила очень  каким правилам стоит следовать неотступно, даже если не нравится. Если бы она была вольна выбирать, то в ее гардеробе не появилось не одного лишнего ажура и чепца, а на голове ни за чтобы не вились буйные кудри, закрывающие половину лица. «Так надо», - каждый раз вздыхала она и вверяла себя в руки горничной, которая прислуживала ей с малого возраста, будучи едва ли старше самой хозяйки. От того Евдокия Потаповна, хоть и была крепостной, но любила свою барыню как родную, да и сама барыня позволяла ей много. Стоит ли говорить, как тяжело ей было держать свой бойкий язычок за зубами?
А пока женщина стояла у окна и, переплетая тяжелую косу, отсутствующим взглядом смотрела на прихваченную морозцем  Неву, по которой в предрассветной мгле шли последние суда. В дверь тихонечко поскреблись.
- Дуняша? – обернулась Зизи, - Заходи. Дуня, знавшая привычки, да что там привычки! Знавшая свою госпожу почти как саму себя всегда почти безошибочно являлась по утрам к комнате княгини и едва ей удавалось уловить звуки изнутри, как она стучала в дверь. Но чаще, Зизи сама выглядывала и приглашала войти. К тому времени, как они заканчивали свои ритуалы, за окном начинало светлеть и Дуняша либо отправлялась прочь, либо составляла компанию своей молодой хозяйке.  Сегодня княгиня захотела остаться одна и, устроившись поудобнее, села с книгой возле свечи. Не видела она не рассветного багрянца, не игры красок на белоснежном покрове, а видела лишь те образы, что рождала перед ее взором книга. Увлеченная чтением, княгиня не чувствовала течения времени и потому стук в дверь, совпавший с раскатами грома, напугал ее. Не скоро она сообразила что к чему. Потребовалось  постучаться еще раз, чтобы женщина отозвалась и позволила войти.
«Опять она», - немного раздражённо подумала подумала Зизи. С первых дней она невзлюбила Дашку, хотя та ничего ей и не сделала.  Зинаида Львовна велела передать, что уже спускается и помощь ей не требуется. Как только дверь закрылась, Зизи устало задула сильно оплывшую свечу и устало закрыла глаза. Она уже представила какое лицо будет у ее мужа и оно ей уже не нравилось.  Перед выходом из комнаты, княгиня, поправила прическу и нахлобучила чепец с невероятным количеством оборок, все как учила маменька, и посмотрела в зеркало. Зеркало посмотрело на нее, показывая нечто бледное, серое и до того невыразительное, что даже оборочки не заставили бы смеяться. «Господи, что он сейчас скажет?!» - холодея, думала молодая женщина. К завтраку она опаздывала впервые.
- Доброе утро, Евгений Арсеньевич. Ручки маленькой княгини сложены, взгляд опущен. Она замерла на пороге лишь для того чтобы поздороваться и тенью проскользить на свое место не поднимая взгляда. Если обычно подобное случалось из-за стеснительности или же потому что она еще не привыкла к этому чужому человеку, то сейчас ей не хотелось видеть его непременно холодный и жестоко насмешливый взгляд.

+1

4

Оболенский поднял глаза, когда услышал шаги, и встал, откладывая газету, когда молодая женщина подходила к столу. Проведя почти всю свою жизнь кроме последних трех лет в армии, он привык одним взглядом оценивать внешность любого с головы до пят, и в доли мгновения увидеть и малейшее пятнышко на сапогах, и недостаточно блестящие пуговицы, плохо сидящий мундир, или какой-нибудь слишком своенравный вихор, не приглаженный надлежащим образом. Точно так же оглядев жену, которая съежилась под этим бесстрастным ледяным взглядом, он плотно сжал губы, раздосадованный увиденным. Что за кошмар. И вот это теперь придется видеть каждый день?
В первый день он еще надеялся, что сие недоразумение в оборочках - результат растерянности, которая наверное приличествует девице после первой брачной ночи. Последующие дни он попросту не видел супругу с утра, поскольку рано уезжал из дома. А сегодня - глядите-ка чепчик тут как тут. Тем не менее он поздоровался с подобающей спокойной вежливостью, хоть в ней не было и тени сердечности,
- Доброе утро, Ида. - Евгений выждал пока она усядется, сел сам, и расправляя в руках салфетку, пока Даша принималась за свой обычный ритуал, прислуживая за столом, снова поглядел на жену - Не могу сказать что вы хорошо выглядите. Вы не спали?
========
Погода была ужасная, а княгиня была и того хуже. Жуткий чепец, сидящий на почти еще девочке как на корове седло, уродовал и без того блеклую красоту. Да что там красоты? Одна радость волосы, какие царице иметь не зазорно, да и те были надежно упрятаны в чепец. Предыдущие дни ее завтрак проходил спокойно лишь по той причине, что она была одна, а теперь же бедная Зизи была уверена, что под этим ледяным взглядом ей и кусок в горло не полезет. «Думает, что сплю я до обеда», - подумала княгиня, которая не понимала что в этом такого даже если и было бы правдой. Будучи в деревне они, конечно, поднимались по обыкновению рано, но в Петербурге маменька после приемов, закончившихся хорошо за полночь спала весьма и весьма долго. Семейный врач же почитал крепкий и хороший сон залогом долголетия. Глядя на жизнерадостную Амалию Карловну, обычно бывшую затычкой в каждой бочке, в этой теории не приходилось сомневаться.
Оболенский был как всегда галантен и вежлив. Таким он мог быть со столбом, статуей и собственной женой. Зизи не видела разницы в общении его кем ни то ни было. Исключениями были лишь кремовая псина, да зять бывшей мадемуазель Ржевской. К первой ревновать было глупо, ко второму - бесполезно, да и не умела Зизи еще ревновать. Ей было лишь обидно за самою себя зачем-то отданную в жены этому человеку, который вполне обошелся и без жены.
- Вы очень любезны, Евгений Арсеньевич, - она посмотрела несколько мгновений прямо на мужа, а затем вновь опустила глаза. Не смотря на все ее волнения, от сказанной дерзости, да и от всего другого, голос ее был почти тихим и ровным. А они тем временем приступали к завтраку. - Отчего вы так решили?
========
- Оттого что вы бледны, и у вас утомленный вид - Оболенский выждал, пока Даша нальет ему кофе, сделал жест, долженствующий означать, что более ничего не требуется, вынул из корзинки тонкий тост без масла, ибо хоть и не отличался особой религиозностью, и не ходил в храм, но пост все же обычно соблюдал, и дождавшись, пока девушка нальет и его жене, жестом указал ей на дверь. Удивленная Даша непонимающе посмотрела на хозяина, так, что то принужден был повторить вслух
- Ступай. Обойдемся без тебя.
Действительно, если уж эта женщина теперь его жена - она должна иметь авторитет среди слуг. И не следовало говорить в присутствии прислуги хоть что-нибудь, способное хоть в малейшей степени поколебать этот авторитет. Девушка вышла, Евгений спокойно отпил кофе и поглядел на молодую женщину, сидевшую напротив.
- Я вызвал к вам модистку на сегодня. Если вы пойдете сегодня к обедне, то рекомендую не задерживаться на обратном пути. Она придет к двум часам пополудни.
========
Пудра, призванная скрыть тревожную ночь, половина из которой была проведена в слезах,   действительно вызвала излишнюю бледность у белокожей от природы княгини. Но это было меньшее из зол и потому Зизи с этим смирилась.
Однако оправдываться в этом она не собиралась, тем более в присутствии Дашки, которую она невзлюбила с первого дня. Тень улыбки коснулась губ молодой женщины, она немного качнула головой, показывая служанке, что и ей довольно напитка, и все тридцать два слоя рюшечек на чепчике затрепыхались.
- Погода нынче не располагает к румянцу, - спокойно ответила Зизи, следом за супругом беря тост. Она не смотрела на Дашку, а на все окружение глядела вскользь. Этого было достаточно, чтобы все видеть и примечать. Зизи уже знала, что при первой же возможности выгонит прислуживавшую девку взашей.
Пока же у нее не было возможности решать даже за себя, в чем она вскоре и убедилась.
Виданное ли это дело, чтобы мужчина лез в подобные дела? Папенька, сколько себя помнила Зизи, лишь оплачивал женские счета и вздыхал над неразумными тратами. Неужели ее решили контроллировать настолько?.. И уж не сам ли он будет решать что ей носить, отняв тем самым ту область где она могла бы быть хозяйкой?
- Благодарю вас за заботу, Евгений Арсеньевич, - сухо произнесла она, поставив чашечку на блюдце, - но, право, у меня еще достаточно платьев, не видевших свет. Или вам они не хороши?
========
- Ваши наряды теперь должны соответствовать вашему новому статусу. - сухо напомнил Евгений. - Статусу замужней женщины и княгини Оболенской. Для юной незамужней девушки допустимы все эти оборочки и бантики, но теперь вам придется обновить гардероб. И не жалейте средств. Сдержанная элегантность обходится гораздо дороже этих эклерообразных платьев, в которые рядятся незамужние девицы. Вам придется при выборе гардероба руководствоваться не французскими журналами, а соображениями хорошего вкуса, хотя....- он отпил кофе, и бросив откровенный взгляд на ее чепчик с иронией и раздражением дернул уголком рта - Хотя судя по этому... с позволения сказать головному убору, пресловутый хороший вкус вам придется обретать путем проб и ошибок.

+2

5

Незадолго до замужества маменькой были пошиты несколько новых платьев для Зизи. Пошиты они были, естественно на ее безупречный вкус и с тем обилием рюшечек и оборочек, с каким не стыдно было выйти в свет. Большую часть из этого безобразия можно было переделать, оторвав лишнее. Оболенский говорил спокойно и, кажется, само собой разумеющееся, но Зизи в каждом его слове слышался укор или насмешка. За что он так с ней? Она слушала его молча и даже не старалась высказать свое мнение. К чему все это, если ее слова пропадут даром?
Чепчик же был ужасен так, как только может быть ужасен чепчик от Амалии Карловны. Зизи и сама это знала. Княгиня с удовольствием обошлась бы без этого модного извращения, но приличия требовали иного. Слушая Евгения Арсеньевича она не понимала, что в нем не так. Вот разве только рюшечки? Но как же совсем без него? Маменька говорила, что неприлично замужней женщине быть простоволосой!
- Если вы желаете, - молодая женщина собрала всю свою волю и решимость в кулак, посмотрев на супруга и говоря ровным и безразличным (хоть и едва подрагивающим) тоном. Взявшись за тесемочки и готовясь их развязать, она продолжила, - я сниму его немедля. О! Чего ей стоили эти слова! Чтобы сказала маменька о женщине добровольно снявшей чепец? Немного подумав, она добавила фразу, которая, по ее мненю должна была смягчить ее проступок и, чего греха таить, переложить ответственность на супруга, тем самым сделав свою речь невероятно длинной, - Надеюсь, мне потом не скажут, что взяли в жены девчонку, не знающую приличий.
~~~
- Буду вам весьма благодарен - тонкие губы Оболенского дернулись в едва заметной полуулыбке, но вкупе с бесстрастным взглядом до прозрачности светлых, холодных глаз, оглядывавших молодую женщину с таким беспристрастием, словно новобранца на плацу - эта улыбка производила впечатление безжизненного оскала греческой маски. - К вашему сведению, я терпеть не могу излишества любого рода, и буду вам весьма благодарен, если вы ограничитесь в повседневной жизни либо косой, либо узлом на затылке. Косынки и чепчики предоставьте носить нашей дворне, им это будет в самый раз.
Ничуть не озаботившись тем, что этими словами он фактически напрямую заявил ей что приравнивает вкусы мадам Ржевской ко вкусам слуг - он допил кофе, и поставив чашку на блюдце откинулся на спинку стула - жест, который за едой считал недопустимым, но вполне возможным после окончания трапезы. Тост и кофе - не Бог весть какой завтрак, но ничего большего ему не хотелось.
- А кроме того. Я хочу чтобы вы уяснили себе еще кое-что, Ида. Я не привык к расшаркиваниям и дипломатическим уверткам, и говорю прямо, что думаю. Поэтому вам я могу высказывать свое мнение и по поводу вашего внешнего вида, и по поводу поведения, и по поводу всего остального, поскольку вы теперь - моя супруга. Но - наедине. Если общественное мнение не совпадает с тем, что я считаю для моей жены приемлемым, значит это мнение - ошибочно, и любой кто посмеет заявить обратное - получит перчатку в зубы и пулю в лоб. Я ясно выразился?
~~~
- Как князю будет угодно, - Зизи почитала за самое благоразумное не спорить и потому немедля сняла чепец, несмотря на то, что внутренне похолодела. Чепец с широкими оборками и лентами, лег на стол, открыв миру затейливый узел Аполлона – гордость Зизи. Он не был накладным, как у некоторых, а убирался из собственных густых и блестящих волос. Личико молодой женщины по-прежнему обрамляли локоны, завитые а-ля севинье. Между тем она слушала тираду мужа. Она не улыбалась. Льдистые серые глаза Зизи смотрели сквозь его. Ее лицо было такой же мертвой маской, как и его лицо. Она слушала, внимая каждому слову. Он упивался своей властью. О! Как он ей упивался! А она думала о своем. Как же это просто взять и перечеркнуть вековые традиции! Одним махом уничтожить еще одну вещь, лежащую в плоскости заедаемой женщиной. Не так давно простоволосых женщин презирали, да и сейчас особу отошедшую от принятых канонов ждало многое. За что же с ней так? Не первое десятилетие простые женщины, находящиеся в услужении, были горды, если им позволяли носить чепец вместо платка. Ее заставляли снимать. За что же? Ей говорили о дворовых, а между тем те же самые Дуняшки и Дашки щеголяли по дому с косами. За что с ней так? Она не любила маменькины рюши и громоздкие причёски. Но ведь была Надин, у которой было все иначе.
Зизи улыбнулась, переводя взгляд из неоткуда на мужа. Могло показаться, что половина сказанного прошла мимо нее, но это было не так. Она всё запомнила. Каждое слово Оболенского отпечаталось в ее памяти. Достаточно ли он ясно выразился?
- Вполне, - в ее спокойном голосе неожиданно появилась нотка, которой раньше не было, - Не ясно одно - как вы собрались вызывать женщин на дуэль? Такой спокойной и отталкивающей улыбки у нее тоже еще не было.
~~~
Оболенский лишь пожал плечами, поглаживая за ушами Грету, вновь положившую голову ему на колено
- Вы пока еще, в силу возраста и прежнего статуса, слабо сведущи в некоторых тонкостях высшего света, Ида. За женщин, у которых несдержаны языки обычно отвечают их мужья. Великосветские сплетницы это слишком хорошо знают. Перемывание косточек друг другу - обычное занятие, не стоящее внимания, но если в нем проскальзывает хоть тень оскорбления - супруг оскорбленной или даже просто недовольной дамы вполне может наказать оскорбительницу, превратив ее во вдову. Недолго и нетрудно найти предлог, чтобы призвать любого человека к барьеру, было бы желание. О, будьте покойны. В свете слишком хорошо знают - кого можно задирать а кого нет. Не сочтите за хвастовство, но у меня было достаточно дуэлей, чтобы составить себе определенную репутацию. О моей жене не будет сказано ни единой оскорбительной сплетни, если она не подаст к тому повод куда более существенный чем прическа или фасон платья, это я вам обещаю.
~~~
«Опять эта сука», - подумала княгиня. Она жила в этом доме всего немного, но эту псину она успела невзлюбить больше Дашки и Ростопчина, приведшего Оболенского к ним в дом. Глядя на то, как Евгений Арсеньевич обращается с Гретой и, сравнивая тут же его отношение к ней, Зизи становилось обидно до глубины души. Даже для этой божьей твари у него находилось больше тепла и возможно даже любви, чем для нее. За дни из супружества она получила больше поучений, чем за все свои шестнадцать лет. Теперь ей даже казалось, что он всегда недоволен ей.
- Вы удовлетворили мое любопытство князь, - Зизи чуть заметно кивнула. Движение для ее тонкой, почти лебединой шейки, было очень изящно, но разве в этом доме было кому-то дело до ее сомнительно красоты? – Но осмелюсь попросить вас об одолжении, - речь ее бывшая хоть и немного подрагивающей, была произнесена весьма рассудительным и твердым голосом. Она тоже могла быть упрямой, - В свете я всё же желаю придерживаться общепринятых норм. Я не хочу слыть женщиной лёгкого нрава и не собираюсь доставлять вам излишних хлопот дуэлями.
~~~
- В свете вы в любом случае будете придерживаться общепринятых норм, и самым строгим образом. В сущности именно об этом я и говорил. - медленно произнес Оболенский, поднимая на нее глаза. Но говорил он сейчас на удивление спокойно, без той стальной нотки в голосе, что так отчетливо отсвечивала в нем раньше. - Если я позволил себе вмешаться в вопросы вашего гардероба, то лишь для того чтобы вы избежали ошибки. Учитывая что вы собирались носить и после замужества свои девичьи платья - вы бы ее совершили, не заведи я об этом разговора. В том не ваша вина. Я уже имел возможность оценить, что ваша матушка, при всем к ней уважении, отнеслась весьма небрежно к своим обязанностям в отношении вас. - Еще бы. Он до сих пор не простил своей теще, что та подсунула ему в постель робкую девчонку, не имеющую даже отдаленного представления о супружеских отношениях, хотя то был первейший материнский долг хоть как-то ее просветить. - Поэтому мне пришлось взять на себя некоторые ее функии, пользуясь одновременно и правом супруга и, если угодно, разницей в возрасте.
~~~
«Вначале говорил одно, затем другое. Где мне успеть за его настроениями?», - думала она, но все же согласно склонила голову. Странным он был человеком. Не почто сразу не разгадаешь что у него на уме, да разгадаешь ли?
- Благодарю вас, Евгений Арсеньевич.
Зизи поблагодарила и вновь умолкла точно оной фразой исчерпала все свое красноречие. «И вовсе они не девичьи, - молча протестовала она, - чуть-чуть переделать и будут очень милы!» Цвет и фасон платьев и вправду вполне подходили носить их и сейчас. Нужно было лишь избавиться от обилия газа, кружев и прочих любимых маменькиных украшений. Но княгиня молчала рассудив, что вначале посмотрит на вкус своего супруга и попытается перекроить его под себя, как часто пыталась делать с маменькой (иначе все выглядело гораздо хуже!). Мечты наивные, попытки будут явно тщетные, но ведь пробовать ей никто не мешает? У нее перед глазами были прекрасные примеры в виде Юлианы Вилимовны и Надин. Отчего ей быть хуже? Зизи еще не теряла надежды в то, что ей удастся блеснуть одним из своих немногочисленных качеств перед этим человеком. Это были снова наивные надежды. Но кто знает как решит пошутить Судьба?
- Если это все, то вы позволите мне удалиться?
~~~
- Разумеется, если вы завершили завтрак - преспокойно кивнул князь, и, поскольку повинуясь его наказу, слуги покинули столовую, и не возвращались, то он поднялся, обошел стол, и, отодвинув стул жены предложил молодой женщине руку, помогая встать. После чего неторопливо и коротко кивнув, обозначив этим полупоклон, он отошел, и прищелкнул пальцами на ходу. Умница Грета, хорошо зная свои обязанности, а также распорядок дня - не нуждалась в этом. Она легко побежала за ним, помахивая хвостом.
~~~
Грета. Позже она возненавидит эту псину почище тех женщин, которым ее муж будет оказывать некоторые знаки внимания. Больше тех, с кем он станет говорить не снисходительным тоном или таким холодным, что хочется сжаться, а почти на равных или с капелькой теплоты. Почти. Почти – потому что ее супруг, похоже, считал, что ему известно все и любое его слова – истина. Прошло всего немного времени с того дня как они встали у алтаря, а он уже на ее глазах растоптал ни одну традицию. Ее это пугало. Какие же тогда у нее остаются права? И что в этом мире правильное, когда все, к чему она привыкла с раннего детства беспощадно уничтожается и жестоко критикуется?   
- Благодарю, князь, - кивнула Зизи, аккуратно выходя из-за стола и забирая чепец. Пройдет еще не мало времени, когда она сможет перебороть себя и назвать его по имени. Удалившись, княгиня отправилась переодеваться и приводить себя в порядок. Она впервые отправится к обедне, чтобы попросить Господа о том, что сердце ее супруга смягчилось и попросить себе терпения. А иначе.. иначе она не сможет жить в вечных тисках страха перед очередной, неведомой ей доселе, ошибкой.

+1

6

Оболенский провел первую половину дня отдавая служебные визиты, на которые среди дня времени не находилось, зашел к ювелиру, заказ к которому отправлял еще до свадьбы, вторую часть дня провел в клубе, и домой вернулся лишь поздним вечером. Отдав пальто и трость лакею, встретившему его в дверях, переобувшись, и погладив по голове Грету, которая, как всегда с лаем вылетела ему навстречу, стоило ему лишь переступить порог, он осведомился - дома ли княгиня, и выслушав ответ направился к себе.

В кабинете было уже натоплено. Евгений поставил на стол плоский футляр из темно-синего сафьяна, и повернув к камину кресло опустился в него, протирая колено, которое в сыром холоде петербругской зимы напоминало о себе почти постоянно, ближе к вечеру - неприятной, ноющей тяжестью, словно бы разлитой внутри кости. Ходить это впрочем не мешало, и он давно уже приучился даже не хромать при этом. Но он прекрасно знал, что стоит погоде резко измениться или ему самому - сильно промерзнуть, то засевший в кости кусок шрапнели начнет грызть ее словно раскаленными зубами.  Сегодня, к счастью, был не тот случай, и, отогревшись у огня, он протянул руку за первым из писем, которые дожидались его внимания на серебряном подносе с восточной чеканкой, напоминавшей ему дни осады Шуши.

Грета, знавшая этот распорядок не хуже чем он сам, свернулась на ковре у камина, и сонно жмурилась на огонь. Красавица борзая откровенно скучала бы в городе, тогда как ей куда больше пошел бы простор имения, псарня с десятком таких же собак, с которыми можно было подружиться, широкий двор и выгон, на которых можно было бы всласть побегать, но Оболенский несколько раз в неделю все же выводил свою любимицу, чтобы размять ей лапы и не дать застояться. После наступления темноты, когда стихало движение на улицах или же ранним утром - он гнал по улице галопом, и Грета, распластавшись по воздуху своим изумительно вылепленным, созданным для скорости, для гонки и азарта телом, развевая длинную шерсть и держа хвост стрелой - мчалась следом, выкладываясь всем своим существом в этом беге, прогонявшим тоску, заряжавшим ее здоровьем и веселостью, и превращавшим ее год от года в одну из лучших борзых, которых когда-либо видел Оболенский, справедливо слывший их знатоком.

После того как он отказался от карт - лошади и собаки стали для него единственной отдушиной, и поскольку скачки - та же яма что и карты, то наученный горьким опытом Евгений вовсе не собирался вновь проваливаться в нее. Но было другое - охота. Вот и во втором же письме, от Ростислава Вереева он обнаружил приглашение на зимнюю травлю, куда князя Оболенского приглашали, разумеется, с супругой.

Евгений медленно сложил письмо и отложил его  в сторону, кладя им начало стопке тех, что требовали ответа. За ним последовали другие, и вскоре на подносе, вместо аккуратной стопки писем - лежало три стопочки поменьше. Письма требующие ответа, счета требующие оплаты, и третья - макулатура разного сорта. Много развелось дельцов желающих в Петербурге было привлечь в свою сторону титулованое дворянство, и те рассылали письма со своими прожектами, в надежде снискать себе мецената. Сейчас, к примеру, в этой стопке было три письма. И только что, прочитав и вновь сложив очередное письмо, Евгений бросил в нее четвертое. В нем князя Оболенского приглашали принять участие в акционерном обществе, посвященном разработке золотоносных шахт на Урале, причем доходы, обещаемые создателями пресловутого общества - по их обещаниям были таковы, что можно было бы предположить, что шахта полна до краев, и останется лишь вычерпывать золото простым ведром
Извечная проблема лжецов - снисходительно думал Евгений, вытягиваясь в кресле. - Никогда не знают, где остановиться.  А ведь чувство меры даже в дурном не менее важно, чем в хорошем.

В дверь постучали
- Да?
В кабинет заглянул Федор.
- Ваше благородие.. Ужин? Подавать, али нет?
Оболенский, несмотря на то, что пообедал из-за поста весьма и весьма скромно, и довольно давно - не ощущал голода. А потому пожал плечами
- Спроси у княгини, изволит ли она ужинать. Если изволит - подавайте на двоих.
- А если нет? - опасливо, и не сразу, спросил слуга, исполнявший одновременно роль и камердинера и мажордома, потому как ни в каком камердинере Оболенский сроду не нуждался
- Если нет - подашь мне сюда кофе. Модистка приходила сегодня?
- Приходила, Вашбродь.

На секунду ему стало любопытно - как все прошло. Да и покупку надо было вручить. Уж не попросить ли ее спуститься к ужину, не спрашивая ее пожеланий? Или попросту позвать сюда? Но через минуту он пожав плечами отказался от этой мысли. Пусть делает, что пожелает. И без того у нее постоянно выражение лица словно у загнанного зверька. Может, если ее оставить в покое, она быстрее освоится?
И вправду, жить с человеком, который либо отмалчивается с выражением глубокой враждебности во взгляде, либо дерзит - при случаюи без оного - оказалось тяжелее чем он думал, и начинало угнетать, хотя со времени начала их семейной жизни прошло совсем немного времени. Оставалось лишь надеяться что со временем Ида попривыкнет к нему, но иногда, как например сегодня вечером - ему в это совсем не верилось. И вместо раздражения и злости эта мысль приносила лишь усталость.

Через какое-то время он заметил, что Федор все еще смотрит на него, ожидая распоряжений. Оболенский молчаливым жестом отправил его с глаз долой и откинулся на спинку кресла.
Грета, отлично разбиравшаяся во всем, что касалось ее хозяина - прекрасно поняла,то делом он более не занят, и явно соскучившаяся за тот час с хвостиком, что он был занят разбором почти - подняла голову, поглядела на Оболенского, потом на поднос, поднялась, грациозно потянулась спереди назад, вытягивая свои длинные мускулистые лапы, а потом легко приподнявшись на задних ногах улеглась грудью и передними ногами на колени хозяина, положив свою узкую морду на подлокотник кресла, явно подсовывая ее под ласку.

Отредактировано Евгений Оболенский (2016-02-12 18:23:31)

+2

7

И на помощь не зови, ни в болезни ни в любви
Чья тут боль и чья вина, но чашу горького вина
Испей до дна
И на ложь, и на обман ты души не трать, скорбя
Верь - развеется туман, верь господь спасет тебя

Средь оплывших свечей под золотой иконой стояла юная девушка, сложив руки. Губы ее творили молитву.
- Пресвятая Богородица, утешь дщерь неразумную! К Тебе взываю я во имя Иисуса Христа и всех страданий Тобою перенесенных, Даруй мне истинное христианское терпения. Одари меня им, дабы во всякой скорби и испытаниях я в ней была терпелива, - едва шевелились ее губы. Этот шепот летел ввысь  сквозь запах удушливый благовоний, от которых становилось дурно и кружилась голова. Она просила о терпении себе и смягчениии мужа своего. На ее полуопущенных ресницах блестели капельки слез. Она лишь единожды умоляла мать не поступать так с ней, но не нашла в ней ни понимания, ни поддержки и с тех пор у нее осталась лишь одна матушка милосердная и всепрощающая. Только ей она могла излить душу и попросить о заступничестве, ибо знала – та от нее уж ни за что не отречется.
- Умягчи сердце супруга моего, Богородице, даруй сердцу его спокойствие, да вякую тесноту души нашей разреши, - девушка шептала все быстрее так, словно боялась, что не дадут ей окончить молитвы, не дадут досказать самого главного, - Не за себя прошу, за него на Твой святой образ взирающи, Твоим страданием и милосердием умиляясь, раны Твои лобызаю, да стрел же наших Тебя терзающих ужасаюсь. Не дай нам, Матерь благосердная в жесткосердии нашем и от жесткосердия нашего погибнуть, ибо Ты  воистину милосердная сердца смягчаешь. Губы быстро перебирали бусинки слов, с чистым звоном, опускающихся на нить. «Аминь», - выдохнула она точно завязала легкий узел на сложном плетении. Да будет так. Прозрачный и взгляд девушки с надеждой взирал на заступницу. Да будет так. Не для себя она просила. Не для себя.
***
Она всего на немного опоздала, войдя в приготовленную комнату, когда там уже все было разложено. От темных и глубоких цветов, разложенных там и тут ей стало дурно, и она отчетливо почувствовала запах миро и елея. «Пресвятая Богородица, уж не гроб ли он решил заказывать?» - с ужасом подумала Зизи. Глубокий, едва ли не до бордового, красный, насыщенный зеленый, бархат, тафта… не хватало лишь траурного синего. Стоило ей представить себя в этом, как в душе у нее возросло возмущение не меньшее, чем возникало, когда матушка рядила ее аки кренделек ярморочный.
- Здравствуйте, -  княгиня приветственно склонила голову, - князь Оболенский решил шить себе новое платье? Молодая женщина лишь немного приподняла бровь, окидывая взглядом привезенное траурное великолепие.
- Добрый день, мадам*. Нет, мадам. Это для вас, мадам, - протрещала модистка, склонившись перед княгиней. Быстрые тёмные глаза швеи ощупали молодую женщину с ног на головы, примечая и переделанное из девичьего платье, и слишком узкие ленты чепца, впивавшиеся в бледный подбородок, упрямо тянущийся вверх.
- Признаться, издалека я приняла все это за мундирное сукно, - спокойно ответила княгиня, не сводя испытующего взгляда со швеи, - почему здесь я вижу лишь это,- Зизи обвела рукой мрачный бархат и темную такнь, происхождение которой с такого расстояния определить она никак не могла,-  и тот атлас? Где буфмуслин? – немного подумав, она добавила, - впрочем, с буфмуслином можно обождать. Но где камлот, левантин, грогрон? Боже! – всплеснула княгиня руками, - здесь даже ситцу нет! Не раз присутствовавшая при заказе маменькой платьев, Зинаида не могла поверить, что ее выбор ограничится тем, что сейчас лежит перед ней.
- Я привезла всё, что пожелал видеть Его светлость. Меня уверили, что это полностью соответствует вкусам и пожеланиям вашей светлости. Женщина говорила спокойно и не стесняясь в упор глядеть на княгиню, которой в словах швеи послышалась легкая насмешка. Его светлость понятия не имел о вкусах супруги, которой сейчас очень хотелось ославить своего супруга вместе с его взглядами на женскую моду, но вместо этого ей пришлось нахмуриться и сказать:
- Вероятно Дашка (почему бы нет?)  донесла до Евгения Арсеньевича один лист из двух, составленных мною. Мне так неловко!, - в голосе Зинаиды Львовны слышалось неподдельное отчаяние. Вот только не из-за нерадивой служанки, а из-за того, что ей придется ходить теперь в этом. Как памятник самой себе. Могильный.
Гвоздить и крыть супруга на чем свет стоит Зизи не стала бы даже если бы и не боялась его. Негоже это жене, гневаться на мужа в присутствии других, даже если он и заслуживал этого. Пусть виновата будет распутеха Дашка, с нее все равно всё как с гуся вода. Княгиня Оболенская прошлась вдоль стройного ряда образцов, внимательно разглядывая их, а потом замерев на полушаге обернулась, обратившись к швее:
- Что нынче рекомендует мода? Мода была капризной дамой и почему-то при одних и тех же рекомендациях дамы могли выглядеть как Надин или мадам Чернышёва, а могли как маменька.
- Вышивку по батисту, - без колебаний сообщила модистка. - Полосы от талии к рубцу и гирлянды по пелерине. Если позволите... - тонкие, белесые от мозолей пальцы выдернули из-под черного бархатного рулона невесомый кусочек фуляра, невесть как попавший в это траурное царство, и приложили к плечам княгини. - Пелерина составляет род опахала вокруг шеи и плеч, вот так... А подрукавники, во избежание конфуза, не снимаются вовсе. Ботинки шьют в цвет подклада, кроме вечерних. Башмаки особенно популярны лиловые, зелёные и дикие, а цвет майского жука почти вышел из употребления, разве что вам он особенно по нраву.
Все эти живые картинки, быстро рисовавшиеся в воображении княгини от слов швеи, Зизи очень нравились и были заманчивы. Вот только одобрит ли князь? И не станет ли она копией маменьки? Все эти пелерины, кружева, огромные рукава (впрочем такие рукава она и сама не находила слишком привлекательными) вышивки… Не покажутся ли они князю Оболенскому излишками?
- А можно ли сделать жиго чуть уже? – немного неуверенно спросила Зизи. - Вот тут, - она показала рукой на самую вершину будущего рукава, а затем перебежала пальцами к месту чуть выше запястья,  - и тут? – голос княгини не был таким, каким отдают приказы капризные дамочки желающие носить только то, что соответствует их прихотям. Зизи, находящая свое положение более чем неуверенным и имеющее представления о том, что хорошо и что плохо весьма посредственные, советовалась. Она не хотела похоронить себя под мрачным бархатом, годящимся на обивку последнего пристанища и добавлявшего ее лицу лет десять, но и не хотела входить в гостиную кричащей канарейкой подобно маменьке, - или это будет pas comme il faut?
Швея замялась и ее можно было понять. Подобные вещи, о которых просила Зинаида Львовна войдут в моду еще не через один год.
- Можно, но будет ли это достойно вашей светлости? Мне достоверно известно, что Пушкина шьёт самые широкие рукава, и Нарышкина соперничает с княгиней Чернышёвой...
- Не мне спорить с Натальей Николаевной, - кротко улыбнулась княгиня, - я боюсь однажды пошив платье, перепутать колокол юбки с рукавами. Это будет, - она вновь улыбнулась, - конфуз. Почти такой же, как упавшие посреди танца подрукавники мадемуазель Малиновской, - Она задумалась, а потом добавила, быстро-быстро пробегаясь проворными тонкими пальчиками по руке, - неужели ничего нельзя сделать? Вот хотя бы немного приспустить при той же ширине?
- Я смогу спустить рукав в бальном наряде или сделать узкую манжету в дневном. У вас красивые руки, - модистка коротко взглянула на руки чуть покрасневшей юной княгини, словно желая убедиться, что за время разговора руки заказчицы остались прежними. - И можно будет сделать манжету в ладонь длинной, или даже больше, что очень пойдёт к узкой талии и широким поясам.
- Это меня устроит, - кивнула княгиня, уже почти радуясь обнове. Широкий пояс очень выгодно подчеркнет ее и без того тонкую талию, а манжеты - тонкие запястья хрупких рук, какими не могла похвастаться ни Надин, ни Олли.
- Перейдем к цветам и фасонам, - посчитав, что основной и тревожащий вопрос разрешен, Зизи перешла дальше. Она чувствовала себя так, будто идет по тонкому льду, хотя и старалась поставить себя так, будто бы она, а не швея владеет положением, - У вас есть с собой альбомы?
- Конечно, - несмотря на сдержанный тон, швея заметно посветлела лицом. Модные картинки, вставленные в альбом, рисовали самую изящную и блистательную светскую женщину, какая могла покорить любую европейскую столицу, и тщеславный блеск в глазах модистки ясно давал понять, что из её рук выйдут только те платья, которые будут достойны шедевром - и делать им их хозяйку.
Над картинками и тканями они просители ни один час, отбрасывая одно и выбирая другое, намаявшись так, что снятие мерок решили оставить на завтра. Завтра же она обещала принести дополнительный образцы. На домашние платья был выбран террактовый камлот и приятный как темная летняя трава меринос. Так же на домашние платья было решено перешить несколько девичьих, которые по мнению обоих женщин было бы грешно подвергать забвению. Для бальных, визитных и вечерних были выбраны серо-зеленый левантин, серебристый атлас, чуть приглушенный алый бархат, богато расшитый батист и она даже рискнула выбрать одно из платьев розового цвета. Но тот розовый не шел ни в какое сравнение с тем, в который ее привычно рядили. Он был столь же насыщенен, сколь и холоден. Зизи он очень понравился, но она боялась, что Оболенский скривит такую рожу, что вся радость от обновок сойдет на нет. За то время, что они жили под одной крышей женщина прекрасно успела узнать как он может одним лишь словом и срезать, и довести до слез. К платьям были подобраны чудесные кружева из далекого Лилля и не менее близких Брюсселя и Валансьена. Не забыли они и про перчатки и чепцы столь аккуратные и скромные, что на них не нужно было взирать с ужасом. Никогда Зизи еще не испытывала столько удовольствия и счастья от подобного занятия.
***
Не успела княгиня переодеться к ужину, после отъезда швеи, как в дверь постучали и осведомились спустится ли она к ужину. У нее сегодня оказалось слишком хорошее настроение, чтобы удивляться и предчувствовать как вся эта радость исчезнет вместе с аппетитом после одной-другой реплики дражайшего Евгения Арсеньевича. Тем не менее, она еще ни разу не пропускала, ни одного совместного ужина, обеда или завтрака как бы дурно себя не чувствовала. 
- Я уже спускаюсь, - кивнула она слуге одному из немногих, кто ее здесь не раздражал, - спасибо.
Она действительно только лишь еще раз взглянула на себя в зеркало и нашла, что даже это платье розового пепла не делает ее похожим на поросенка, а напротив освежает.
В столовую Зизи едва ли не впорхнула, замерев лишь, когда на два шага переступила порог и увидела, что супруг уже там.
- Добрый вечер, Евгений Арсеньевич, - приветливо улыбнулась она и заняла свое место, расправляя на коленях образовавшиеся складки, - чудесная сегодня погода была. Не правда ли? К сожалению, к вечеру разыгрался ветер, и замела крупа. Надеюсь, вы не замерзли? Они с Оболенским были столь разные, что Зинаида никогда не могла найти ни единой общей темы для разговоров. Обычно это ее не сильно расстраивало, но сегодня у нее было слишком хорошее настроение, чтобы весь ужин тягостно молчать. 


* Отсюда и далее до следующей части, написано вместе с Александрой Кирилловной.

Внешний вид за ужином

https://s-media-cache-ak0.pinimg.com/564x/1b/b0/af/1bb0af92dde75098f4c17a6f5ee8e7d9.jpg
Платье цвета пепла розы.
https://pp.vk.me/c627227/v627227067/36c53/ugLcMWRqHzA.jpg
Прическа такая. Чепца нет

+2

8

*

Совместно с Идой Оболенской

Оболенский ждал её на этот раз не за столом а у окна, глядя на усилившийся к вечеру снег. За окном было уже темно и лишь белая завеса снега отражавшая свет из окон светилась в темноте. на звук шагов он обернулся, ожидая увидеть привычное уже неприязненно-отстраненное выражение. однако её лучезарное настроение было такой редкостью что он едва узнал её. и не удержался от едва заметной но все же улыбки, сопроводившей его привычный короткий полупоклон.
- Доброго вечера, Ида. -он оглядел ее с головы до ног, и предложив ей руку проводил к столу.- Позвольте сказать что вы очаровательно выглядите.
Оболенский, усадив жену обошел вокруг, ощутимо прихрамывая и опустился на свое место. Две горничные тут как тут образовались у стола, а Евгений снимая с тарелки салфетку поинтересовался спокойно
- Как прошёл ваш день?
---
Увидев улыбку на его лице женщина удивилась и быстро опустила взгляд, желая понять где и что у нее не так. Он не злился и казался не столь чужим как обычно, что само по себе было большой редкостью. Заняв свое место, с его помощью, она все же еще раз бегло осмотрела себя и действительно не нашла к чему придраться, хотя зная супруга, при желании он бы нашел к чему. "Сегодня, сударыня, вы одеты не по уставу", - гнусавя в нос тихо, чтобы не услышали за дверью, говорила Дуняша, желая хоть как-то развеселить свою совсем поникшую и зареванную хозяйку. Тогда ей этого не удалось, зато потом вспоминая это Зизи улыбалась.
- Благодарю, - склонила голову удивительно улыбчивая сегодня Зизи, отвечая тем самым и на неожиданный комплимент (она помнила его негодование маменькиными розовыми нарядами) и на действия. Он не ответил на заданный ею вопрос, вероятно посчитав его не существенным, как и все, то, что делала и говорила его жена. Да и зачем, когда он сам все знает лучше всех?
Хотя день сегодня и впрямь был необычным. Была еще одна странность замеченная ею, но которой она пока решила не придавать значения, решив, что раньше просто не замечала ее. Но тем не менее все замеченное ею, было запомнено.
- Благодарю, прекрасно. Мадам придет еще завтра. Я взяла на себя смелость заказать платья не только из образцов предложенных вами. Завтра она принесет новые образцы и мне хотелось бы, чтобы вы на них взглянули, - голос ее лился спокойно и ровно, а все выражение лица не носило привычного выражения отстраненности. Да, она боялась, что она снова будет ей недоволен, но в то же время ей очень хотелось, чтобы он посмотрел на ее выбор и понял, что она и матушка - это не один и тот же человек.
- Если вы, конечно, найдете время.
---
На лице Оболенского лишь дрогнула бровь, выдавая его удивление, в то время как спокойный и ровный голос не выдал однако ничего.
- Разумеется, если вы того желаете. Заказанные мною ткани были предназначены лишь для ваших выходных и вечерних нарядов, поскольку по окончании поста предстоит целая череда приемов и празднеств. И в первую очередь - я как полагается дам бал в вашу честь. А кроме того, на рождественском балу в Зимнем представлю вас Их Величествам. И кстати... - он отклонился в сторону, позволяя Даше поставить перед ним тарелку грибной икры, и взяв с края стола положенный им сюда сафьяновый футляр  уже собирался было попросить горничную передать его, когда с досадой на самого себя напомнил себе что боль в колене - не повод нарушать элементарную учтивость. Так что он вновь поднялся, обошел вокруг стола, поставил перед супругой футляр, с коротким "Прошу вас", и также вернулся на место.  Нога болела к ночи сильнее, словно соревнуясь с разгулявшейся непогодой.
В  футляре на темно-синем шелке блистал отражая свет полный бриллиантовый гарнитур. Поскольку незамужней девушке не полагалось носить дорогих драгоценностей - Оболенский сделал целый ряд заказов у ювелира, и этот оказался готов прежде прочих, поскольку был заказан еще до свадьбы.
---
- Только, если вас это не слишком затруднит, - женщина улыбнулась и чуть отклонилась назад, позволяя слугам себя обслужить. И хорошо, что он сказал все это еще до того, как они приступили к ужину! Для Зизи все сказанное, не было сюрпризом, но все равно заставило вздрогнуть. Прием был лишь половиной беды. Ее страшило второе.
- Да? – эхом отозвалась княгиня, когда он словно что-то вспомнил и проследила взглядом за ним. «Не лучше ли было это оставить на потом?» - подумала Зизи, вспоминая торопыгу-маменьку и с жалостью глядя на съестное. В этот раз ей снова попалась на глаза странность в движениях супруга, насторожившая еще ранее. «Неужели я столь невнимательна?» - подумала она.
- Боже мой! – только и выдохнула она при виде украшений. Бриллианты были столь чисты, что ей хотелось зажмуриться от их блеска. Таких дорогих и красивых подарков ей еще никто не делал и от избытка чувств и в приступе хорошего настроения Зизи сделала то, на что в другое время бы скорее всего не решилась бы.
- Спасибо вам, Евгений Арсеньевич! – Воскликнула она, уже вскочив с места и обняв его за шею.
---
Оболенский вздрогнул от неожиданности, и поглядел на ее макушку с таким выражением изумления, что Ростопчин, окажись он тут - пожалуй зашелся бы от хохота. Но.... Такой теплый, искренний порыв даже в этой окаменевшей душе не мог не вызвать отклика. От свойственного ли всем мужчинам на свете тщеславия, или же от простого, но такого необходимого ощущения удовольствия от доставленной кому-то радости.. или... от первых ли в их жизни ее искренних объятий- кто знает - ему стало неожиданно очень тепло и приятно.
- Рад что вам понравилось. Впрочем вам придется привыкнуть и к этому. - поймав одну из ее рук, уже расцепивших было свое объятие - Евгений легким жестом поднес ее пальцами к губам, после чего выпустил и произнес с едва заметной улыбкой, от которой все же немного потеплели обычно ледяные глаза - Садитесь, Ида, постный ужин и без того не слишком вкусен, а в остывшем виде - и вовсе неудобоварим. И расскажите - что имел в виду ваш брат, когда на свадебном приеме со смехом расспрашивал - заготовил ли я клумбы в доме?
---
К счастью или к сожалению (то уже неведомо) Зизи не видела лица супруга в тот момент, когда ее посетил порыв искреннего восхищения и благодарности. Она даже на какое-то мгновение забыла, что за подобное ее верно отчитают так, что пропадет весь аппетит. Не случилось. Вместо обычных наставлений и холодных до жестокости слов, ее руку поцеловали. Ей бы радоваться, что на Оболенского наконец снизошло хорошее настроение, но она боялась, что за непривычно добрым князем, появится непривычно злой и недовольный. Тем не менее маленькая ладошка, легла ему на щеку, а легкий поцелуй оставил невсомый след на другой.
- Спасибо... - еще раз сказала молодая женщина, опустив взгляд, и поспешно вернулась на свое место, отчего-то не решаясь заговорить. Он вновь заговорил первым, избавляя их от тягостного молчания.
- Жорж... - "Конечно Жорж! Мите бы это и в голову не пришло!", - так и сказал? - она подняла удивленный взгляд на мужа, но затем вновь смущенно опустила, тихо добавив - я люблю цветы.
---
- Ну судя о тому, что он посоветовал мне завести клумбы а не вазы, вы предпочитаете их сажать а не срезать? -  Евгений вооружился ножом и вилкой и поглядел на жену через стол. - Я угадал?
---
Потихоньку Зизи тоже приступала к трапезе, но вопрос, заданный супругом заставил ее задуматься. Она могла бы ответить, что  срезать их жалко, да и о много другом, но как сказать ему, что они потом стоят в вазе и каждый их бутон словно спрашивает, зачем их убили, ведь они так радовались солнцу? Поймет ли он?
- Я люблю чувствовать себя в саду, - "Среди друзей. Живых...", - предельно честно ответила она, для разнообразия даже не смутившись под его взглядом, - среди прекрасного, а не на кладбище.
---
Оболенский некоторое время молчал, размышляя. Среди прекрасного, а не на кладбище... В саду...  Он неторопливо воздавал должное салату, не слишком обращая внимания на то что ест, ибо никогда не был привередлив в еде, и думал совершенно о другом. В саду... А ведь это возможно хорошая идея. Никакого стремления заниматься хозяйством его супруга до сих пор не выражала, а сам он заговаривать об этом не собирался. В конце концов Арина прекрасно вела дом, и если девочке все это неинтересно - то и Бога ради, раз насущной необходимости нет. Но ей все же нужно какое-то занятие, ведь так? Все эти дамские походы по салонам, бесконечные чаепития у подруг. сплетни, моды и прочее... от этого конечно никуда не убежишь, но во что превращаются такие вот дамы, у которых нет никаких иных интересов кроме новых шляпок и пересудов? В пустышек - неинтересных и никому не нужных. Такую ли жену он себе бы желал? Его передернуло. Конечно нет. Более того - дамы, которым решительно нечем заняться - почти всегда заводят себе любовников, и в результате попросту идут вразнос. Жалкое зрелище. Иными были лишь те у кого-то были хоть какие-то интересы. Благотворительность, госпитали, попечительство, литература... цветы... почему бы нет.
Через несколько минут Евгений поднял глаза
- Вы ведь уже освоились в доме, Ида? Видели, полагаю из окон заднего фасада некую постройку, примыкающую к дому, а сейчас затянутую лесами с рогожей?
---
Ключи у Арины она так и не забрала, побоявшись не справиться с тем, что так ловко выполняла экономка. Это была такая махина, которая пока была ей не по плечам. Но тем не менее она исправно интересовалась у нее как идут дела и даже осмеливалась задавать ей вопросы, вовремя вспоминая кто тут хозяйка. Пройдет еще достаточно времени, прежде чем она поймет, что пришло ее время, а пока пусть идет как идет. Испортить ведь всяк проще?
- Надеюсь, что это так, - робко улыбнулась Зизи, - Конечно, - глаза женщины загорелись любопытством, - Что там будет?
---
- Проще спросить что там было. - Оболенский отложил нож, и отпил воды из бокала - Когда-то давно, там была оранжерея и зимний сад с остекленными стенами. Очень давно. Не знаю кто ими занимался - родители еще до моего рождения переехали в Храброво, и этот дом простоял запертым больше двадцати лет, до тех пор пока я не закончил Корпус. Тут все было заброшено, а после наводнения двадцать четвертого года были такие разрушения, что весь дом пришлось отделать заново. Но вот оранжерей и садом заниматься было некому, поэтому их просто затянули в леса и оставили до лучших времен. Все никак не мог выбрать времени чтобы что-то с ними решить - снести ли, или поискать садовников. - он поставил бокал, и поднял на нее глаза - Так, что если пожелаете....

Отредактировано Евгений Оболенский (2016-03-02 13:17:19)

+3

9

Своей судьбы дорогу
Два раза не пройти.
Один раз можно руку
Подать и жизнь спасти,
Дать нищему монету
Не поленись сейчас...
Поскольку нам по свету
Дано пройтись лишь раз

Женщина столь внимательно слушала, что даже прервала трапезу. Из заинтересованного, ее взгляд стал мечтательным. Как это было бы прекрасно иметь маленький уголок лета среди суровой зимы! Вот у них в Волково был маленький садик, превращенный общими усилиями ее и слуг в прекрасное, как ей тогда казалось, райское место. Теперь она очень скучала по своему садику. Как он без нее? Единственным напоминанием о нем было несколько горшков с цветами, украшавших ее комнату. К этим своим драгоценностям она никого не подпускала. Даже Дуняшу.
- А можно? - с поспешным азартом и нетерпением произнесла она и смутилась, - то есть, я хотела сказать, что в Волково у нас был небольшой садик и если бы вы позволили, то, думаю, я смогла бы вернуть в него жизнь.
***
- Сад есть и за домом, с той стороны что выходит на Марсово поле, но погода в Петербурге не слишком благоприятна. - спокойно отозвался Оболенский, у которого ее поспешный, и неприкрытый интерес едва не вызвал улыбку. Право, она же ведь совсем еще дитя! - Но если вы желаете - я велю отстроить их заново. Поскольку остекление это все же не каменная кладка, и зима, которая кстати в этом году обещает быть не слишком суровой - ему не помеха, то полагаю за месяца полтора-два все будет готово. - о том, сколько будет стоить возведение практически с нуля почти разрушенных строений, он не счел нужным сообщать, хотя расходы обещали быть колоссальными, поскольку качественное стекло было весьма дорого, а Евгений ненавидел что-либо делать наполовину, и уж если делать что-то, то делать как полагается. В конце концов сейчас он был свободен в средствах, а уж ближе к весне никакие расходы уже не сравняются с доходами, а значит вполне можно позволить себе побаловать супругу, да и к тому же тем самым обеспечить ей занятие по душе, которое оберегло бы ее от превращения в светскую пустышку-бездельницу. - О внутреннем устройстве вы позаботитесь целиком сами, это будет лишь ваша вотчина, я совершенно ничего не смыслю в садоводстве.
***
- Здесь даже летом, редко можно выйти без шали, - тихо подтвердила она, - какого же им? Она прекрасно помнила, как маменька в эту ужасную погоду, чаще всего бывшую непогодой, тащила ее то в парк, то на еще куда-то. А ведь ей нужно еще было изображать то, что она целиком и полностью всем этим довольна! Зизи до сих пор не могла без содрогания вспоминать этого.
- Если мне будет позволено... - кивнула она, но прервала незавершенную мысль, поскольку до нее только сейчас, сквозь рой восторга, стали доходить масштабы возможных перемен, - Но это верно вызовет излишние затраты? - неуверенно добавила она. Зизи уже наполовину была там и даже вспомнила, что если сказать папеньке, то он со своими связями мог бы достать все необходимое по вполне разумным ценам. Но даже и тогда бы затраты были бы колоссальными. Она помнила, как папенька долго укорял ее за неразумные (и затратные!) капризы. Порой он даже думал, что лучше бы его дочь, так же как и мать гонялась за модами и шляпками. Всяк тарт было бы меньше. Да и что скажут в обществе? Мыслимо ли было подобное для юной, а не старой девы, которой более бы пристало такое увлечение.
***
Оболенский едва заметно вскинул бровь, глядя молодую женщину. Неожиданный рационализм, проявленный ею, понравился ему не меньше чем ее открытая и искренняя реакция на подарок. А подобная искренность заслуживала уважения, и сооответствующей реакции.
- Пусть вас это не заботит. Я уже сказал вам, что вы - моя жена, и соответственно можете и будете получать все самое лучшее, что я только способен вам дать. - это было совершенной правдой. Евгений никогда не был скуп, и уж тем более в отношении того, что было связано с его именем, и положением обществе. А жена, княгиня Оболенская, и все что с ней связано - будь то украшения и наряды, или обстановка ее будуара или ее досуг - все должно было быть достойно ее положения. Однако в данный момент его заняло другое. Цветы... Она любит цветы. Сам он не имел ничего против растений вообще и цветов в частности, и был к ним довольно равнодушен, но имелось кое-что, вспомнившееся совершенно неожиданно, что едва не заставило его нахмуриться. Впрочем... к чему зря гадать, ведь можно обговорить заранее. Он прикончил последний кусочек многострадального паштета, отложил нож с вилкой и вновь поднял на нее глаза. - У меня к вам только одна просьба, Ида, но весьма настоятельная. Надеюсь, что вы, из уважения, отнесетесь к ней со всей серьезностью, пусть даже она и покажется вам нелепой.Могу я на это рассчитывать?
***
Сам папенька Ржевский не был жмотом, но был весьма осторожен в своих расходах. Еще папенька папеньки учил его, что копейка рубль бережет, а уж с такой супругой как Амалия Карловна сам Господь Бог велел быть осторожным. Не успеешь оглянуться, как все заработанное состояние ухнет в ленты и кружева. И добро бы красиво было! Так нет же. К четвертому десятку Лев Юрьевич, расплачивающийся за порывы своей юности, уже отчаялся что-либо сделать со вкусами своей супруги, а к пятому относился уже философски, радуясь, что хотя бы дочкам не удалось привить любовь к подобной безвкусице. Зинаиду он не очень любил за ее робость, казавшуюся безразличием и холодностью и упрямство, которое больше пристало бы сыновьям. Он сам не подозревал сколь много общего у него с дочерью.
Оболенский же казался, удивлен, что подобные мысли о тратах могли появиться в столь юной голове. Что ж, пусть удивляется, лишь бы не ругался или того хуже – насмехался. Она понимала, что став княгиней имеет на все это право, но в то же время ей не хотелось, чтобы ей однажды ткнули подобным в лицо. Глядя на супруга, в подобный исход события ей казался ничтожно малым. Однако по привычке, она старалась подстелить соломку там, где это было возможно.
- Если это и вам будет в радость, - тихо и не поднимая взгляда, сказала она. Все же ей было неловко о чем-то его просить, - мне право не хотелось бы… последние слова она совсем уж пробормотала так, что ее и не услышали. А не услышав, продолжили свою речь, прося о какой-то просьбе.
- Да, что угодно! – тут же пообещала она, уже стоя одной ногой в чудесном цветнике, который раскинется на месте нынешнего безобразия, через несколько лет. Это будет стоить титанических усилий всем, но вместе с тем доставит невероятную радость.
***
- Так вот... - он помедлил. Мысль возникшая в мозгу была вполне определенной, но вот как выразить ее вслух, чтобы она прозвучала достаточно обоснованной? А впрочем - зачем обосновывать? Просьба она просьба и есть - Как я уже сказал - это будет полностью ваша вотчина, и что вы будете там разводить меня совершенно не касается. Я прошу лишь о том, чтобы в нашем доме никогда не появлялись лилии. В оранжерее - Бога ради, но не в доме. Я не выношу этих цветов.
Это была правда. С раннего детства, от тяжелого, удушливого запаха лилий у него сдавливало дыхание, до надсадного кашля, до удушья, а от малейшего прикосновения к ним кожа начинала гореть, как от крапивы. Причем это касалось любых лилий - и крупных и мелких и белых, и алых и тигровых. Он старательно избегал дам, которые украшали волосы этими цветами, комнат, в которых они стояли в вазах, и уж вовсе никогда не появлялся на ежегодном балу цветов, который традиционно устраивали в Смольном, и на который ему, как полковнику лейб-гвардии ежегодно присылали приглашения. Даже сейчас, при одном воспоминании о них его передергивало. И ведь дал же Господь самым красивым в мире цветам - самый невыносимый запах. Впрочем дело было не только в запахе. Как-то раз, еще в юности, едва не задохнувшись во время танца на балу с барышней, чьи волосы были украшены белыми лилиями, он все же пересилил свою неприязнь к медикам, и обратился к врачу, тот назвал подобную реакцию каким-то длинным и мудреным греческим словом*, которого он не запомнил, и сказал, что поделать с этим ничего нельзя. Немудрено, что он никогда не доверял врачам, и старался по возможности обходиться без их помощи, раз уж даже в такой нелепой в общем-то проблеме они смогли лишь развести руками.
***
- Как скажете, - закивала она. Пройдёт еще не один год, прежде, чем она сможет долго выносить рядом с собой этот приторно-удушливый запах, а пока же ей ничего не грозило и обещание она дала с чистым и спокойным сердцем. Сами лилии она очень любила, но этот запах… Пройдёт время, прежде чем она сможет полюбить и его. А пока пусть только акварельные лилии украшают ее стол.
- Что-нибудь еще? – отложив прибор, спросила она, заметив, что супруг тоже окончил основную трапезу. Что будет дальше? Подниматься после ужина снова к себе ей не хотелось. Быть может библиотека? Почему бы нет?
***
- Я попрошу вас составить список тех гостей, которых вы желали бы видеть на балу в свою честь. - Евгений неторопливо сложил салфетку. - Приглашения следует разослать не позднее чем за две недели,  а потому у вас остается совсем немного времени.  Основная часть приглашенных это моя забота, весь петербургский свет разумеется, и те, кого вы захотите пригласить помимо них. Буду вам очень признателен, если сей список окажется у меня в кабинете не позднее чем завтра к вечеру. А сейчас - он отложил салфетку и поднялся - Благодарю вас, Ида, и прошу извинить,  но меня ждет работа. Желаю вам доброго вечера, Ида.
И отвесив жене учтивый полупоклон  и в подтверждение своего пожелания, и в извинение того, что встает из-за стола первым - он направился к себе в кабинет, сопровождаемый Гретой, которая до того времени терпеливо сидела у ножки его стула, скрытая длинной столешницей от взоров княгини.
***
Ида… Каждый раз, когда он ее называл, ей казалось, что что-то стальное падает о каменный пол. Ида. Звонко и твердо. Как сталь. Разве она такая? Она не такая. Но какая? Зинаида Львовна? К этому обращению семнадцатилетняя девчонка до сих пор не могла привыкнуть. До тошноты сладкое Зизи? Она его терпеть не могла и спокойно сносила лишь от братьев, в чьих устах оно казалось не приторным, а шаловливым, как весенний ручеек. Представляя, как оно будет звучать в устах мужа, Зизи невольно содрогалась и радовалась, что ему оно пришлось не по нраву. Так кто же она? Время покажет.
Сегодня ей не хотелось об этом думать, ибо подобные думы не для сегодняшнего дня. Весь вечер она дивилась и не могла нарадоваться. Зизи уже еще ни разу не видела супруга столь миролюбивым. А значит, молитвы ее ничтожной рабы Божьей были услышаны. «Благодарю, Заступница, - женщина возвела глаза к потолку, - как и прежде, ежедневно хвалить и благодарить буду, ибо милосерднее к детям его нет никого»
- Завтра список будет, - кивнула Зизи, зная, что он будет сколь невелик столь и лицемерен. Она не хотела видеть там мать. После той безобразной сцены и последующих событий она вообще не хотела ее видеть. Она знала, что это грех, ибо та даровала ей жизнь, но ничего не могла с собой поделать, ни тогда, ни гораздо проще. Позже она притерпится, но так и не простит. Так и не сможет. «Нужно будет обязательно пригласить дядюшку, - подумала княгиня, - это хоть как-то ее уравновесит и охладит»
Она кивнула и улыбнулась, отклонившемуся супругу. На сердце было покойно. Покойно и свело.
Еще немного посидев в столовой, молча вознесла благодарность Господу за дарованный ужин (ранее она была так взволнована, что приступила к еде не помолившись. Подобный прецедент был редкостью сам по себе), она ушла, чтобы встать под образами и возблагодарить Матерь Божью и Заступницу.
- Тебе, Матерь Божию, хвалим…
_____________________
*Имеется в виду идиосинкразия - индивидуальная непереносимость какого-либо предмета, или вещества, проявляющаяся в болезненной соматической форме. В начале 19 века, когда не имелось понятия об аллергии, термин идиосинкразия был всеобъемлющ для всех ее проявлений, которые имели место быть, но еще не могли быть отнесены к какой-либо из известных в то время патологий.

Отредактировано Ида Оболенская (2016-03-04 23:33:53)

+1

10

Работой, ожидавшей Оболенского в кабинете были собственно приглашения на бал. Обыкновенно, пригласительные на государственные и общественные былы печатали в типографии, и вписывали туда лишь имена приглашенных, но что касалось частных балов по особо торжественным случаям - было высшей степенью уважения к приглашаемым написать их собственноручно. На столе ждал длиннейший список гостей, весь высший свет Петербурга, и целая стопка плотных карточек, цвета слоновой кости с тонкой бронзовой каймой вытисненным на обороте бронзовым же вензелем*, вопреки обыкновению не украшенному тем бесчисленным количеством завитушек, которые отставной полковник, не терпевший излишеств считал неуместными в собственной монограмме.

*

http://s3.uploads.ru/c1epD.png

Тихо скрипело перо, выписывая строку за строкой, карточку за карточкой. Пригласительные на бал в честь новобрачной традиционно писали и подписывали родители жениха, и начинались они обычно с многоэтажного вступления "Такой-то и такая-то просят такого-то с супругой оказать им честь пожаловать такого-то числа сего года на бал, в честь такой-то, сочетавшейся узами брака с нашим сыном, такого-то числа сего года...." Но поскольку родителей у Оболенского не было уже много лет, и бал устраивал сам, по случаю собственного бракосочетания, и сам же являлся в одном лице и организатором и хозяином дома и новобрачным, то формулировки его были немного проще, поскольку обращался к приглашаемому лишь от собственного лица.

Заканчивая очередную карточку он вычеркивал фамилию из списка, разминал уставшие пальцы, придирчиво осматривал перо, и брался за следующую. Евгений писал, и думал.

О тысяче дел, которые надо было предусмотреть и организовать. Самому. Живя холостяком, он не устраивал у себя ни балов ни приемов, теперь же приходилось припоминать и словно в план разрабатываемой атаки или обороны вносить все, до последней мелочи. Убранство зала, оркестр и распорядок бала, ужин, включая меню, сервировку и украшение столов, все то, до чего мужчинам обычно нет никакого дела, и чем ему никогда не доводилось заниматься раньше. Но его жена была еще более неопытна чем он сам, кроме того, никакого энтузиазма к ведению хозяйства он за ней ранее не подмечал, и уж тем более не знал пока - может ли положиться на ее вкус, чтобы не ударить в грязь лицом.
В любом случае было спокойнее организовать все самому, чем мучиться потом от чрезмерной вычурности или чего-то забытого. Во всяком случае армия, и особенно командный чин научили его полагаться во всем лишь на себя самого. Напротив. От него почти всю его службу зависели жизни сотен людей - от двухсот пятидесяти в роте, отправлявшейся на Персидскую войну и до двух с половиной тысяч в полку, находившемся лишь в его единоличном подчинении, в последней, польской кампании. И речь там шла не шампанском и мороженом а о жизни и смерти людей. Но в то же время было несказанно проще. Пули, косившие его роту под Елизаветполем были далеко не так страшны как взгляды светских дам, которые будут шарить вокруг, в надежде зацепить хоть малейшую деталь, за которую можно уцепиться, и ославить дом Оболенских своими ядовитыми язычками, которым нет иной работы кроме злословия. Этак Ида еще до своего вступления в высший свет окажется в центре роя злых языков, ведь любую ошибку в организации бала припишут ей. Кому ж в голову взбрести может, что отставной полковник будет заниматься всем этим самостоятельно. Нет уж, все должно быть сделано по высшему разряду, с утонченной элегантностью и безо всяких излишеств, которыми даже высший свет в последнее время стал заражаться от нуворишей.

Вычеркнув очередное имя, и отложив заполненную карточку, Оболенский взял следующуб, обмакнул перо, посмотрел в список, и.... опустил перо обратно.

Барятинские.

Ну да. Несомненно. До них и должна была дойти очередь, он ведь сам внес эту фамилию в список. И вот очередь дошла. Не пригласить было нельзя.

Барятинские. Владимир и... Элен. Евгений откинулся на спинку кресла, глядя на исчерканный уже более чем на треть список. В прошлом году у них родился сын. Борис, в честь деда.

Он часто видел ее, вместе с мужем. На балах и приемах. Видел, и скользил спокойным взглядом по ней, как и по сонму остальных дам. Так же спокойно, отдавая дань вежливости приветствовал ее мужа, когда доводилось сойтись в одном кружке беседующих, и разве что только Ростопчин мог бы заметить, что он ни разу не подал Барятинскому руки, ограничиваясь лишь по-военному коротким полупоклоном. Интересно...
Нет. Не хочу думать об Элен.
Только вот отчего же так тяжело саднит сердце? Не обидой, не горечью, не досадой. А просто... просто тяжестью, которой нельзя подобрать определения.

Оболенский закрыл глаза, откинув голову на высокую спинку кресла. Грета, лежавшая у камина, и сонно жмурившая глаза мягко поднялась и цокая когтями по паркету подошла ближе. Умная собака никогда не мешала хозяину, когда тот бывал чем-нибудь занят. Но стоило ему отвлечься - как она подходила - и то подсовывала узкую морду под ладонь, то опуская голову ему на колено, то - вот как сейчас, для того чтобы лизнуть свесившуюся с подлокотника кресла руку, своим горячим языком.

Грета. Самое преданное и любящее сердце на земле, единственное существо которое любит просто потому что любит. И предано просто потому что предано. Ничего не ожидая и не прося. Лишенное эгоизма и тщеславия, вечных мыслей лишь о себе. И потому, впитавшее в себя все то, на что еще было способна душа ее хозяина, оледеневшая для всех людей кроме одного друга.

Анатоль. И Грета. Вот и все. Два существа за тридцать три года жизни.

Неожиданно он представил - что было бы тогда, в декабре двадцать седьмого года, когда, взлетев точно на крыльях, вверх по лестнице, он нашел бы ее одну. Женился бы наверное, не позже чем через пару месяцев. Евгений попытался представить себя на месте Барятинского, и ощутил лишь тупую тяжесть в сердце. Что за глупые мысли. Любопытно каким был бы тогда свадебный бал? Наверняка он полностью доверил бы его Марии Петровне. Губы Оболенского сложились в усмешку когда он, возвратившийся в мыслях на шесть лет назад представил, как обрадовалась бы эта милая женщина. А Константин Федорович? В темноте под опущенными веками как наяву появилось тонкое, благородное лицо Нелидова, и снова как тяжелым камнем сдавило сердце.

Евгений в те долгие, безоблачные месяцы, проникся к Константину Федоровичу такой симпатией и искренним уважением, что не променял бы такого тестя пожалуй даже на возможность воскресить собственного отца, которого по сути и не знал, и от которого не видел ничего кроме муштры и разговоров о долге и дисциплине. Бесконечные вечера поздней весной двадцать шестого, начало лета, долгие беседы обо всем на свете, когда для того чтобы видеть Элен он проводил множество часов в их доме, беседуя в основном с ее отцом. Он оценил и полюбил этого глубокого, удивительно тактичного человека. И даже после того как все рухнуло, несмотря на то, что должен был наверное винить Нелидова за то, что допустил произошедшее с Элен - он находил странное спокойное удовлетворение с оттенком грусти от того, что где-то этот человек есть на земле. И известие о его смерти оказалось для Оболенского еще одной ступенькой на пути мизантропии.

Что же теперь. Право, каков контраст. Лев Юрьевич и Амалия Карловна. Оболенского передернуло. Если к своему теперешнему тестю он относился лишь снисходительно - нейтрально, то мадам Ржевская вызывала у него такое явное неприятие, что даже сама мысль о ней отзывалась каким-то омерзительным скручивающим ощущением под ложечкой. А ведь придется между прочим, раз бал будет двадцать седьмого, принять еще и в Сочельник родителей, братьев и сестер жены на званый обед. Первое Рождество свежесозданной семьи как же, как же. Мысль о том, что на этом же обеде придется видеть и Елизавету с ее поджатыми губами и цепким взглядом, заставила поморщиться. С каким же удовольстием он послал бы к дьяволу все эти церемонии. Но нельзя.

Если он достаточно легко обращался с некоторыми догмами, а вкусы во всем и вовсе имел свои, не сообразуясь с требованиями общества - то установленные этикетом правила никогда не преступал, прекрасно зная, что общество легко и с любопытством относится к бунтарям в вопросах незначительных, временами даже перенимая их вкусы если они хороши, но безжалостно к тем, кто пытается поставить себя выше вековых устоев поведения.
Надо будет дать этот обед. Да и не только этот. Придется привыкать к тому, что теперь надо будет держать открытый дом, коль скоро в нем появилась хозяйка. Балы, приемы... Разумеется балы ежегодные по случаю именин княгини. Мероприятия диктуемые этикетом. Ну что ж....

Евгений тяжело вздохнул, погладил собаку по голове, второй рукой протирая собственный лоб, и сжимая пальцами переносицу, словно силясь собраться с мыслями. А потом снова выпрямился в кресле, и взялся за перо, все тем же ровным почерком выводя "Князю Владимиру Борисовичу Барятинскому...." в адресной стороке.

Он писал до глубокой ночи. И на следующий день.
Разошлись приглашения, и Оболенский погрузился в приготовления, которые оказались для него одним из сложнейших экзаменов.

Просторный бальный зал, занимавший чуть ли не треть всего первого этажа огромного особняка, простоял запертым чуть ли не полвека. В этом доме уже давно не играли балов. Холостяку он был ни к чему, и лишь однажды, после наводнений, проводя в доме капитальнейший ремонт Оболенский видел этот зал открытым, и тогда с любопытством бродил среди вздувшегося от воды паркета и облезлых стен - до ремонта, и после - осматривая готовую работу - оценил блеск наборного дубового паркета, белоснежные стены уходившие высоко вверх, тяжелые бордовые шторы, это сочетание снега и свернувшейся крови, которое в то время еще не вошло в моду, но вызывало любопытство. огромные французские окна выходившие на Дворцовую набережную  с видом на Неву. И сейчас, велев  открыть и приготовить зал вместе с прилегающими к нему комнатами - курительной, ломберной и диванной, он проверял и как идет подготовка, и отдавал распоряжения, и, с едкой усмешкой вроде "что, полковник, пришло время и тебе заняться домашним хозяйством" - выслушивал Арину на предмет меню, необходимых заказов, и прочего, прочего, чему, казалось не будет числа.

А пост, тем временем, подходил к концу. За время этой подготовки Оболенский едва ли несколькими словами перемолвился с женой, встречи с которой сводились лишь за столом, да и то, торопился уйти к себе, будучи занят по горло. Тем не менее - не зная какой туалет она изберет - он позаботился чтобы заказанные ранее гарнитуры - с рубинами и изумрудами были доставлены вовремя, дабы подойти под любой выбранный ею наряд. Помня также свое обещание, он на следующий же день заказал артель, которые принялись разгребать завалы битого стекла и прогнивших досок, до той поры прикрытые лесами с рогожей, и к концу поста на расчищенных остатках фундамента уже вовсю звенели молотки, возводя крепкие рамы для будущего остекленения.
День званого обеда приближался.

Отредактировано Евгений Оболенский (2016-03-08 02:00:01)

+3

11

О, мой застенчивый герой,
ты ловко избежал позора.

С самого первого дня их жизни Оболенский прекрасно дал понять, что жене нет места в его жизни. Там было место Ростопчину, даже было место Грете, но совсем не было места ей. Еще не пришло то время, когда Зизи поймёт тщетность всех своих надежд и пока она слепо надеялась, что они просто не привыкли друг другу, что ему жившему столько лет одному просто трудно привыкнуть делить свой дом еще с кем-то. Однако едва ли не с каждым днем ее надежды таяли, снимая пелену с ее глаз. Каждое его резкое слово, каждое его замечание были очень болезненны для нее, ибо каждый раз давали ей понять, что она не такая, какая должна быть, что она ничего не умеет, что фактически ее суждения и соображения не имеют никакого веса. Каждое замечание беспощадно рушило ее хрупкий мирок и строило другой, чуждый ей, но правильный до скрежета зубов. Ее точно пытались перекроить по какой-то чужой мерке не заботясь, что материала может и не хватить на задуманное или останется слишком много того, что придётся выкинуть. Ее кроили, перекраивали и по-прежнему не пускали в тот мир, под который пытались подстроить.
Грядущий званый обед, в организации которого она вновь не принимала никакого участия, вновь больно напоминал ей о том, что в этом доме она никто. Короткий список, написанный круглым и аккуратным почерком лег на стол аккурат во время, как она и обещала. На том все и закончилось. До этого ее тоже не допустили. «Уж не думает ли он, что я завешу все рюшечками и бантиками?» - мысленно возмущалась она, входя в бальную залу, где кипели приготовления и откуда ее быстро вытеснили. От тоски и обиды, женщина даже засела за латынь, изученную ею к семнадцати годам постольку поскольку. Маменька считала, что особенная ученость только повредит ее дочерям, папенька не спорил, особенно наблюдая за Идой, которая была готова променять танцы и обновки на пару-тройку книг и географическую карту в придачу. 
Как бы она не пыталась забыться за повседневными делами, да за латынью, день бала неумолимо приближался и чем он был ближе, тем отчаяннее она трусила. Князь вечно был чем-то недоволен и теперь вместо того, чтобы изучать уверенность, она усиленно в нее играла. Учтивая улыбка словно приклеилась к ее губам. Она произносила должные слова, кивала, смеялась, и, вероятно, гости даже были довольны. Для нее же это все проходило в каком-то тумане. Казалось, сделай она шаг в сторону и непременно упадет. Но голос маменьки ее отрезвил посильнее ушата колодезной воды и взглядов Оболенского. Матушка лопотала по-французски, восхищалась убранством, ее нарядами и изысканной публикой и не единожды, намекала, как ей повезло. Тревожный взгляд вдруг стал колким, а учтивая улыбка неприятной. «Да, маменька», «Конечно, маменька», «А вот и Генрих Карлович, Почему бы вам не присоединиться к нему?», «Ах, я не соскучилась по дядюшке?», Что вы, что вы!» И так продолжалось до тех пор, пока Амалию Карловну не удалось сдать с рук на руки дядюшке Генриху. За вечер теперь можно было не беспокоиться, по крайней мере пока брат занимает сестру. Папенька, раскланявшись с хозяевами дома, уже нашел себе кружок, где разговор вёлся о делах. Гости продолжали прибывать.

+2

12

*

совместно

Если чертов званый обед подготовить оказалось сравнительно нетрудным делом, поскольку челядь в доме была вышколена так, что повиновалась в лучшем виде не только по первому слову, но по первому же жесту, то подготовка бала, да еще такого масштаба и по такому поводу - к тому же впервые в жизни, вымотала Оболенского донельзя. Чего стоил поиск одних только музыкантов, не говоря уже о бесчисленных мелочах вроде сотен свечей, шампанского, цветочных стоек для дам в диванной, игральных столов в ломберной, нескольких марок сигар и трубочного табака в курительной, дабы угодить на все вкусы. Еще и вспомнить самому что буфет со сластями для дам стоит расставлять не на столиках, которые проще простого смахнуть широкими юбками а на высоких стойках в несколько рядов у стены, выискать где заказать эти стойки, нанять в Клубе лакеев, чтобы прислуживали за столами во время ужина, потому как от собственной челяди не стоило ожидать обслуги за столом по высшему разряду, озаботиться заказом ливрей для них, подумать о том, куда девать лошадей и экипажи гостей, а также их же верхнюю одежду - до сих пор небольшой ниши-гардеробной при холле дома всегда хватало, но попробуй втисни туда полсотни шуб и столько же пальто? Иными словами в процессе подготовки Оболенский был натянут как струна, и слуги, боявшиеся попасть под горячую руку, работали с такой лихорадочной быстротой, что за день до бала, проверив все мелочи, князь не нашел ни единой оплошности.

Весь дом сиял, навощили до блеска не только паркет, но и тяжелые рамы зеркал, и даже зачем-то оленьи и лосиные рога в галерее трофеев, находившейся в задней части дома с видом на Марсово поле. Люстра в большом зале, и настенные канделябры сверкали бликами свежеотмытого хрусталя, бронзовые шандалы сияли первозданным глубоким цветом, несмотря на свой почтенный возраст и пережитое наводнение, стены зала декорированные еловыми ветками и ветками плюща насыщали воздух вместо тягучих запахов ароматических свечей и курений - свежим запахом хвои, и когда, наконец наступил вечер - Оболенский, под руку с женой встречавший гостей в холле ощущал себя как после семидневного перехода по горам, с той лишь разницей что сейчас все вокруг не пропахло запахом мокрой кожи и лошадей.

А гости стоили друг друга. Дамы в ослепительных туалетах, сверкавшие драгоценностями, мужчины во фраках или же парадных мундирах, подчеркнуто галантно подводившие своих спутниц к хозяинам дома, оживление на лицах, с подспудным любопытством едва ли не на каждом третьем - казалось этому приему не будет конца. Впрочем все подобающие любезности были давно уже привычны настолько, что он произносил их, даже не думая, и приветствовал гостей без лишних улыбок, со спокойным достоинством, не испытывая и тени беспокойства. Впрочем так было всегда - напряжение, возбуждение, беспокойство и азарт всегда сопутствовали для него лишь подготовке какого-либо предприятия, тогда как, когда наступало его время - он становился спокоен и сосредоточен, поскольку действовать уж всяко легче чем планировать, и прикидывать все возможные вариации хода событий.

Легкая музыка и болтовня заполнявшие неизбежную паузу, позже - ужин, на котором приглашенные из Клуба лакеи в белых фраках и перчатках блестяще справились со своей задачей - все прошло бы как нельзя лучше, если бы не назойливое присутствие новых родственников, из коих то один то другой возникал поблизости словно рыба-лоцман, и долетавшая то и дело трескотня тещи. Он то и дело ловил то один, то другой изучающий, любопытный взгляд направленный на Иду, замечал как склоняются друг к другу дамские головки и едва сдерживал себя, чтобы не хмуриться. Юная княгиня, со своей приклеенной улыбкой казалась алебастровой статуэткой, одновременно и перепуганной и отчаянно храбрившейся. Без сомнения, она казалась сейчас сама себе вполне удачно играющей роль хозяйки бала, но Оболенскому с трудом удалось подавить новый прилив раздражения.

Мало того, что эта чертова дама не потрудилась ознакомить дочь с элементарными понятиями о супружеской жизни, и с обязанностями хозяйки дома, так еще и похоже привила ей правила поведения в обществе на уровне заштатной институтки, пытающейся выглядеть светской львицей. Это было одновременно и трогательно, от ее несомненного старания, и в то же время донельзя нелепо. Вот ведь, кто бы сказал, что женившись, ему придется стать жене не столько супругом, сколько наставником в самых казалось бы обычных вещах. К тому же если учесть с каким выражением Ида обычно выслушивала его слова - этого было бы достаточно, чтобы у кого угодно отбить охоту Он то и дело прикусывал губы, и едва дождался того момента, когда по окончании ужина раздались звуки скрипки, и он, предложив жене руку повел ее в сверкающий огнями зал, куда следом за ними потянулось и остальное общество.

Вопреки обычаю, предписывающему молодоженам вести первый танец с родителями друг друга, Оболенский не подошел с поклоном к Амалии Карловне, а, вместо этого, отвесил поклон своей супруге, официально приглашая ее составить с ним первую пару. Это отступление от правил было с какой-то стороны весьма оправдано, поскольку у него не было отца, который повел бы Иду во второй паре, а ему было просто необходимо время спокойно поговорить с женой.

И когда торжественные звуки полонеза повели великолепное общество в первый променад в обход зала, он впервые с того момента как на пороге появились первые гости, тихо обратился к ней.

- Постарайтесь расслабиться, Ида. Вы слишком натянуты и напуганы, и ваша приклеенная улыбка выглядит нелепо и неискренне. Уясните для себя главный факт, вы - хозяйка этого дома, и бал этот - в вашу честь. Не смотрите на своих гостей как на гарпий, иначе они почуют ваш страх, вашу натянутость и растерзают вас своими языками еще до конца вечера. Они - ваши гости. Вы делаете им честь принимая их под своей крышей. Поглядите вон на ту даму в зеленом. - его взгляд в момент расхода попарно безо всяких сомнений указал на баронессу Черкасову в ядовито-зеленом туалете - Посмотрите как нелепо сочетание растянутого до ушей в фальшивой любезности рта и такого колючего выражения глаз. Вы же не хотите выглядеть подобной ей?

Зизи невольно вздрогнула, когда рядом раздался голос супруга. И голос этот совсем не обещал приятной светской беседы. Впрочем, она вообще сомневалась, что он способен вести приятные светские беседы. С ней. С кем угодно, но не с ней. Что уж там говорить об этом, когда он ей предпочитал общество псины. Расскажи она кому-нибудь об этой своей обиде, над ней рассмеялись бы. Нашла к кому ревновать! Сама то княгиня знала, что ее чувства не имеют ничего общего с ревностью. Но случись ей это объяснять, то она не стала бы разубеждать. Пусть думают, что хотят!

«Бал в мою честь?» - Зизи посмотрела на супруга взглядом, в котором сочетались вопрос и выражение абсолютного скепсиса, относительно данной ситуации. В ее честь? Насмешил! Этот бал в честь него и его нового приобретения. Как барышни и барыни «выгуливают» новые платья и шляпки, так и он выгуливал свою покупку. Да, подобные балы были традицией, но менее мерзостными от этого они не становились. Как и первый бал (и все последующие) в незамужней жизни любой барышни. Она не боялась, что скажет свет. Она боялась совершенно иного: что скажет Евгений Арсеньевич. Зизи буквально кожей ощущала негатив и почти предчувствовала резкие слова. И под градом его наставлений ей вновь хотелось сжаться в маленький незаметный комочек.

- А вам больше не понравилось выражение ее глаз или цвет ее платья? – колклость, как обычно, когда она хотела защититься вылетела раньше, чем она успела подумать о последствиях, а когда подумала следовало уже виновато опустить взгляд. Зизи могла бы назвать еще с десяток дам, чьи лица лишь выражали радость, а глаза были совсем иными. Однако спорить она не стала, тем более, что ее искреннее выражение лица совсем бы не порадовало супруга. Вот у маменьки всегда это выходило столь естественно, будто бы она всегда и всем была довольна, и рада тоже всем.
- Так лучше? – уголки губ немного приподнялись вверх. Она думала о будущем цветнике.-

==
Евгений нетерпеливо дернул бровью. Иногда ему казалось, что они с женой говорят попросту на разных языках.  Ну что, казалось бы, сказал он непонятного, хотя бы про даму в зеленом. Каким образом его слова о том, как нелепо смотрятся ее колючие глаза в сочетании с фальшивой улыбкой до ушей могло вызвать у жены страннейший вопрос о том - что ему не нравится - выражение глаз или цвет платья. При чем тут вообще платье? Реплику жены он расценил как нелепицу, которая зачем-то отвлекла ее мысли в сторону от того, что именно он хотел ей пояснить. А пояснить было нужно, хотя уже сейчас он подумал - не бросить ли эту затею и не оставить ли все на самотек. Пусть себе крутится с такой же фальшивой улыбочкой среди сонма таких же дам, и становится похожей на них, таких насквозь лицемерных, что зубы сводит от одного только взгляда. Чем в конце концов она лучше них? Будет получать колкости от дам, и отвечать на них в меру своего соображения - а какое там к черту соображение у семнадцатилетней девчонки, которая еще никогда не вращалась в подобном обществе, и не участвовала в общей беседе иначе как на правах бессловесной зрительницы. В конце-то концов, если ее маман не потрудилась привить ей самые элементарные средства самозащиты, то зачем ему беспокоиться? Тем паче, что по какому-то странному обстоятельству она с самого дня их свадьбы умудряется почти каждое его слово воспринимать каким-то иным образом, придает всему какое-то странное истолкование, и почти не дает себе труда скрывать неприязнь к нему.

Потому что она - твоя жена. Она носит твое имя - напомнил он себе, вздохнул, и заговорил тихо, пользуясь тем, шествие пересекло зал крест-накрест, и на какое-то время они вновь оказались вне досягаемости посторонних ушей.

- Так лучше. Ида, постарайтесь услышать меня, а не голос своей досады, видит Бог, я говорю это для вашей же пользы. Вам предстоит вращаться в этом обществе а значит, усвоить кое-какие его законы. Лицемерие в ходу, но оно так явно, что никого не обманывает, и дамы с подобной лицемерной слащавостью, что бы они о себе не думали, никогда не имеют успеха в обществе. А я хочу, чтобы вы имели этот успех, успех подлинный. Не клейте на лицо улыбку, если вам не хочется. Лучше ее отсутствие, чем неживая гримаса, изображающая ее. Но постарайтесь подняться над своим самоощущением к осознанию того, что эти люди - ваши гости, и постарайтесь ощутить если не симпатию, то хотя бы спокойную доброжелательность. Даже без улыбки это чувство отражается в глазах, и привлекает к себе внимание и симпатии окружающих. - он опустился на колено, обводя свою даму вокруг себя, поднятой вверх рукой, поднялся, поклонился и когда они вновь пошли по кругу в последний променад - продолжил, стараясь говорить как можно мягче.

- У дам злые языки. Вам сейчас придется впервые самой вести беседы, принимать комплименты и прочее. Многое может показаться вам завуалированной насмешкой. Если можете ответить достаточно остроумно - отвечайте, но если что-то заденет вас за живое - не старайтесь ужалить в ответ. Это покажет вашей сопернице что вы уязвлены, и даст повод торжествовать. Переводите тему, оставайтесь по-прежнему доброжелательны и спокойны, и тогда, не увидев что стрела попала в цель, злоязычница будет уязвлена сама, покажется себе бессильной и нелепой, вместо того, чтобы выставить вас нелепой и огрызающейся. - Оболенский повернулся к жене лицом. Мощные, торжественные завершающие аккорды полонеза остановили всю колонну как по волшебству. Его глаза в упор взглянули в глаза жены.

- Вы красивы, Ида. Вы очень красивы. Вы молоды. Вы - княгиня Оболенская, хозяйка этого дома. Помните это, и все пройдет хорошо.
Музыка затихла, и он поклонился, исполняя обязательный ритуал благодарности за танец

+4

13

Он снова ее учил. Учил снова и снова, давя на нее своим непререкаемым авторитетом и даже не спрашивая ее мнения. К чему, когда единственное мнение его собственное? В какой-то момент она даже почти решилась надерзить, но вовремя себя удержала. Хороша же она будет, споря с ним как девчонка! Вместо этого  Зинаида фальшиво улыбнулась ему, сказав:
- Благодарю, - «папенька» все же подумала Зизи, тяжелые аккорды словно молотом били со всех сторон. Полонез она не любила, - Евгений Арсеньевич. Я очень ценю ваше мнение и всегда прислушиваюсь к нему,«Как к единственному верному». Что такое сплетни княгиня знала прекрасно, благодаря своей матушке, одной из первых сплетниц Москвы. В Петербурге Амалия Карловна тоже не терялась, весьма быстро возобновив, а то и завязав нужные знакомства, чтобы быть в курсе всех событий и всегда иметь приглашения на самые модные вечера.
Однако как бы не хорохорилась сейчас эта молодая женщина, она знала, как будет обмирать, когда к ней подойдет одна из этих блестящих дам, чьи язычки остры как бритва. Зизи тоже была остра на язычок, да вот только остроумный ответ придумывался гораздо позже, чем следовало его дать. В мыслях, наедине с собой она придумывала множество остроумных фраз и комбинаций, но в дело пускала очень и очень немногое, предпочитая улыбаться (увы, иногда слишком кисло) и пытаться делать вид, что проглотила колкость.
«Всё должно быть хорошо, - уязвлено думала она, - потому что ваш бал. Потому что сделай я что не так, тень падет на вас. Да, Грета не доставляет вам таких хлопот. Даже когда она зевает, вы ей умиляетесь. Признайте же, что вам нет до меня дела. Вам есть дело только до вашего статуса и отношения общества к вам» Зизи молчала, улыбалась и смотрела на супруга, ни сказав, ни слова.

+1

14

Словно ледяной водой окатили Оболенского нарочито-приторные, лицемерно-вежливые слова жены, ее как приклеенная фальшивая улыбочка. Он буквально почувствовал, как каменеет его лицо, и плотно сжал губы, чтобы не сказать сейчас того, что так и просилось на язык.

Раздражение, досада, холодная ярость буквально сдавили грудь, мешая дышать. Он едва заставил себя сжать зубы чтобы сквозь них не вырвался привычный после последнего ранения хрип. Чертова кукла... Он был готов отдать жизнь и душу за то, чтобы она хоть на один миг стала мучжиной, чтобы одним ударом сбить с этого красивого, и такого пустого лица эту мерзкую улыбку, превратив ее в перекошенную гримасу, которая сейчас подошла бы куда больше.
Ведь все, абсолютно все что он говорил, говорил искренне желая помочь ей, делающей свои первые шаги в свете - она пропустила мимо ушей! Несмотря на просьбу, несмотря ни на что! Вчерашняя девица в бантиках, не знающая девать руки, не умеющая связать два слова в беседе, чтобы не ляпнуть заученную банальность - корчила ту самую по-институтски благостно-вежливую гримасу, от которой хотелось выть в голос, и не вняв ни единому слову вкладывала в свой приторный тон подспудную интонацию в которой трудно было ошибиться.

Господи..... Господи, что я наделал!!! - только и металось в его мыслях. В одну секунду, представив себе, что эта пустая улыбка, эти ядовитые глаза, этот непримиримый взгляд непризнанной бунтовщицы вкупе с елейным голоском - будут сопровождать его всю жизнь, до самой могилы, Оболенский едва не застонал от бессильной досады и бесполезной ярости. Поздно.....Боже мой... Анатоль.... Знал бы ты к чему приговорит меня твоя идея...

- Если бы вы умели прислушиваться, мадам... - наконец выговорил он хрипло, даже не стараясь совладать со своим, словно бы заледеневшим лицом, и мучительным холодным презрением во взгляде. Но заставил себя проглотить конец фразы, потому что больше сотни пар глаз смотрели на них. На хозяев этого вечера, счастливых, по мнению света молодоженов. Позорить свою жену на глазах всего света банальной ссорой, да еще на балу в ее честь...Она носит твое имя - в который уже раз напомнил он себе, и молча отвел ее к колонне, куда тут же подлетел один из нанятых слуг с подносом шампанского. И яркая, многоцветная толпа гостей сомкнулась вокруг них, наперебой выражая приличествующее случаю восхищение и поздравления.

+1

15

Зизи еще не умела находить удовольствия в бледнеющих и перекошенных лицах, но то, что она видела перед собой сейчас - ужасало… и, в то же время, нравилось. Странное это было чувство. Странное и пока не понятное ей. Княгине был обиден такой тон и такое обращение с ней супруга, а потому, как бы ни были полезны и важны его слова, ей совершенно не хотелось благодарить за это.
Фальшивая улыбка не долго украшала лицо молодой женщины, сменившись на нейтрально-приветливую. И дело было не только в словах Оболенского, на которые было неизменно отвечено: “Я прислушиваюсь к вам”. И даже не в том, что их начинали обступать гости, а в том, что она просто напросто уже успела испугаться своей смелости, которая позволила ей дерзить даже фактически не произнеся ни слова. И теперь княгиня боялась как бы она не перегнула палку.
Конечно же Зизи слушала супруга внимательно и ни единое слово не прошло мимо ее сознания, но... до чего же ей всё таки было обидно! Она понимала, что ведет себя как девчонка, но ничего не могла с собой поделать, разве что молить Пресвятую Богородицу, ее первую (и возможно единственную) помощницу и заступницу о то смирении. И самой уповать на то, чтобы этот вечер прошел без неприятных последствий.

+1

16

-  Какой великолепный прием, князь! Позвольте сказать, что ваша супруга просто очаровательна! - щебетала тем временем мадам Неверова, подошедшая под руку с мужем, который лишь молча пожал Евгению руку и почтительно раскланялся с Идой.
- Скажите, а вы специально прятали ее от света целый месяц? - произнес из-за плеча другой серебристый голосок, и озорница Натали Аристова, непосредственная и живая точно колибри, протянув бокал с шампанским, и присоединяясь к стихийно образовавшемуся кружку
- Дамы, дамы, позвольте и нам вставить слово! - воскликнул молодой граф Коковцев, в свою очередь поднимая бокал, и отвесил поклон в сторону Иды - Княгиня, нижайше приношу к вашим ногам свое восхищение, и ей-богу, я готов позавидовать вам, Евгений Арсеньевич!
- Да, -Да - слышалось со всех сторон.
Оболенский принимал поздравления с обычной сдержанной учтивостью, ни разу не взглянув на жену, хоть и держал ее под руку. Не то оттого что не желал вновь увидеть на ее лице это пустое, лицемерное выражение, не то не желая вызывать у своих гостей ощущения что он попросту присматривает за супругой, поскольку изобразить нежность он был не в силах.  Ростопчин с Надин, присоединившиеся к кружку, выглядели столь же беззаботными, как и остальные.
- Князь, позволит ангажее ваша супруга ан мазур-рк? - сильно картавя вопросил справа холеный, изящный вельможа, лет тридцати, с длинными, ухожеными волосами и проглядывавшими из рукавов сюртука кружевными манжетами по моде позапрошлого века. Это был француз, граф Альбер де Санти, которого Оболенский не выносил, но был вынужден пригласить, сообразуясь с требованиями этикета. Де Санти возглавлял небольшую миссию, откомандированную от Дипломатического Корпуса в министерство внутренних дел для какой-то очередной реформы, и уже больше месяца являлся той притчей во языцех из-за которого Оболенский, и без того презиравший свою гражданскую службу -  теперь и вовсе ее возненавидел.
Все одно к одному. Евгений плотно сжал губы, отвечая положенным вежливым полупоклоном, и даже не подумав перейти на французский, как это, возможно, следовало бы сделать учтивому хозяину, чтобы избавить гостя от разговора на плохо знакомом ему языке, ответил по-русски.
- Если княгиня пожелает.
Танцевать с новобрачной - это была честь, “гвоздь” программы, которого будут добиваться наперебой большинство гостей, даже не столько из восхищения, сколько из-за самого факта составить пару героине вечера. И возражать этому Оболенский разумеется не собирался. Танцы помогут юной княгине почувствовать себя свободнее, но Санти… Впрочем… пусть решает сама.

+1

17

— Я… Извини, я больше не буду, — пролепетала она.
— Конечно, не будешь! Сейчас я скажу тебе несколько слов, и на время приема ты забудешь все остальные!
— Это такое путничье волшебство? — изумилась Рыска.
— Это такой приказ! Итак: да, нет, о-о-о! неужели? как интересно! фи! и хи-хи. Запомнила?
— Хи-хи? — недоверчиво переспросила девушка.
— Не гы-гы, а хи-хи! — Альк мастерски изобразил мелодичный, жеманный смешок дамы из высшего света. — Повтори.
— А давай лучше ты девицей на выданье будешь? — жалобно пошутила Рыска. — Вон как у тебя все хорошо получается…

Прием был великолепен и юную княгиню это не удивляло. За то время, что она была замужем за этим человеком, она успела узнать его как человека весьма щепетильного до каждой мелочи, касающейся его положения. Оболенский ни за что не мог допустить, чтобы хотя бы одна вилка за обедом лежала не по уставу, ведомому только князю.
Подрастеряв решительности бедная Зизи вновь стояла ни жива, ни мертва, в панике пытаясь припомнить как вела себя маменька, когда они сами давали вечер. Однако, при первом же воспоминании об Амалии Карловне, личико княгини сделалось похожим на вареную брюкву. «Матушка. Благодетельница вы моя», - с издевкой подумала Зизи, уже не ужасаясь собственной непочтительности в мыслях. Вот то ли дело блистательная Юлиана Вилимовна или Наденька с ее мягкой грацией и неподдельной доброжелательностью! Молодая женщина вздохнула. Ей было до сестры как до неба. Однако, даже такие воспоминания сделали свое дело. Чело княгини прояснилось, а на губах заиграла мечтательная улыбка. «А ведь и вправду они здесь! Неужели я им не рада?» - думала она, раскланиваясь с Неверовыми и представляя, что приветствует совсем иных людей. Тем не менее, несмотря на все ухищрения, мадам Неверова очень сильно напоминала ей матушку, оттого и улыбка вышла несколько натянутой. А вот сам господин Неверов ей показался интересным мужчиной. А главное – сдержанным, что явно было полной противоположностью его супруге, которая продолжала изливать свои восторги и восхищения. Зизи улыбалась, кивала и удачно вставляла ничего не значащие реплики, достаточные для того, чтобы их милый диалог не превратился в монолог. Неверовы сменились другими гостями, затем третьими и поток все не иссякал. Больше всего бедной маленькой княгине хотелось спрятаться в каком-нибудь уголке, подальше от всей этой суеты и этих людей. Хотя юная Аристова ее заинтересовала настолько, что женщина была бы не прочь продолжить знакомство. В то время, как граф Коковцев вызвал у нее брезгливость. Зизи не любила таких людей. Они казались ей насквозь лживыми. Но тем не менее, соблюдая статус, женщина мило улыбалась, думая, что завидовать нехорошо и вообще ей очень хочется поднять упавший к ногам интерес (ее взгляд, метнувшийся в пол при реплике графа, был принят как остроумная шутка, хотя Зизи лишь попыталась спрятать неприятную и злую ухмылку). Она поддерживала оживлённый разговор, осторожно вставляя реплики и улыбаясь, несмотря на то, что ей всё больше и больше хотелось исчезнуть отсюда.
«Царица Небесная, Преблагая, Богородице нижайше молю тебя, Заступница и Покровительница несчастных, помоги мне и защити. Ты Надежда и упование мое видишь беду мою и скорбь мою, ниспошли мне каплю мудрости твоей», - взмолилась она, едва заметила, что к ним приближаются Ростопчины. Наденьке Зизи была очень рада, но вот каждое появление Анатолия Павловича точно забивало очередной гвоздь в крышку ее гроба. «Это вы его привели, - с детской обидой думала она, - это вы во всем виноваты!» Думала она так и теперь, неприятно ощущая близость Оболенского, мумией стоявшего возле неё и даже не взглянувшего ни разу. (сдержанно поприветствовав родственника, Зизи тепло поприветствовала сестру) В какой-то момент, женщина подумала, что если бы ее поставили в нишу вместо античной статуи, то ничего бы не изменилось. Ни ее роль на вечере, ни отношение супруга, ни притворное (потому что так надо!)  восхищение гостей. Вот только бы ей было проще. Намного проще. Зизи осторожненько посмотрела на Евгения Арсеньевича снизу вверх и тут же едва ли не перекрестилась. От его сдержанной и однообразной светской учтивости, как ей казалось, веяло холодом. А движения были столь однообразны, что он казался чем-то невероятным. Чем угодно, только не живым человеком (а через полтора столетия назвали бы роботом). Больше ей не хотелось на него смотреть.
«Это что еще такое?» - удивленно подумала Зизи, на мгновение  чуть приподняв бровь. «Мазурка? Что? С ним?» - это ужасало ее еще больше, чем присутствие рядом истукана, которого так и хотелось ущипнуть, дабы проверить, не мерещится ли он ей. О! А он ей не мерещился, о чем тут же напомнил его голос. Про себя она отметила, что сейчас Оболенский как никогда был похож на нее саму некоторое время назад, когда она фальшиво благодарила его.
«Значит если княгиня пожелает?» – княгиня метнула на него быстрый взгляд, после чего посмотрела на француза и улыбнулась ему, ответив на французском, что весьма позволяло ей убить одним выстрелом сразу трех зайцев. О! Конечно же, она с радостью окажет такую честь графу де Санти.
Изнывать от нетерпения не пришлось. Уже зазвучали первые торжественные аккорды, которые, как знала Зизи вскоре сменятся быстрыми и легкими. Пары, обменявшись поклонами и сделав на месте несколько движений буквально поскакали. За себя княгиня была не особенно уверена, зато у графа выходило очень натурально. Каждый раз он подскакивал так, будто скачет по кочкам на болоте, а ее пальцы стискивали так, словно пытались проверить насколько они крепки. Но что удивило княгиню больше всего, так эта уверенность графа Альбера в том, что он превосходный танцор и лучше всех здесь знает, что такое мазурка. Подобное чувствовалось в каждом его движении и снисходительном взгляде на нее и остальных. Движения его были порой резки, а порой слишком плавны, что совершенно не попадало в такт. «Когда же это закончится?» - подумала женщина, когда ей в очередной раз клещами сжали пальцы. Но хуже всего было не это, а то, что граф пытался с ней вести разговор, разглагольствуя о прелестях прошедших веков и о том, что сейчас уже не так. Зизи мягко и приветливо улыбалась, поддакивала и делала большие и удивлённые глаза, когда того требовала речь француза. К концу танца, как ей показалось, граф де Санти был совершенно очарован схожестью их взглядов.
По завершению танца, сей галантный образец прошлого века вернул свою даму на место и, как и положено, рассыпался в комплиментах. Впрочем, Зизи сомневалась что он сказал бы что-то иное даже если бы она весь танец наступала ему на ноги.
- Мне кажется, - тихо сказала княгиня супругу, улучив момент, когда рядом не было никого, - вам стоило дать бал в честь Греты, а не в честь меня. Эта мысль ей не давала покоя весь вечер и последней каплей стал именно танец с французским кузнечиком.
- Тогда возможно вы были бы…- ещё одно неосторожное слово едва не соскользнуло у нее с языка, - иным. Каким «иным» она пояснять не стала, да и не место было для подобных разговоров. Как обычно, высказав супругу то, что она думает, Зизи почти сразу стушевалась под его взглядом. Однако менять свою точку зрения она не собиралась. Ведь даже в обычный вечер, она видела, какая разница в отношении у ее мужа к ней и к какой-то псине. Грета всегда была умницей, а на долю Зинаиды почти всегда доставались поучения, а то и упреки. Грете были всегда рады, а на нее порой смотрели так, словно не знают какой глупости от нее ожидать или вовсе уделяли внимания ровно столько, сколько и подсвечнику. Вероятно из нее пытались сделать удобный предмет интерьера. И с каждым днем эта дикая мысль казалась ей все менее невероятной.

+2

18

ЧТО?!!!
Оболенский аж вздрогнул от этой немыслимой, несусветной фразы, и его глаза совершенно заледенели, от едва сдерживаемого бешенства. Господи! Что несет эта кукла!!! Она хоть соображает ЧТО она сказала?!!!! В висках горячо запульсировало, а в огромной зале как будто исчез весь воздух.
Держи себя в руках! - снова и снова напоминал он себе, только вот сейчас его хваленая выдержка подвергалась такому испытанию, равного которому еще не бывало никогда. И вот из нее он надеялся вылепить непринужденную, остроумную, веселую и ироничную светскую красавицу, вослед которой будут оборачиваться мужчины и которой будут откровенно завидовать женщины?! Боже мой…. какой же я идиот!  Да неужели я ошибся, есть ли в этой хорошенькой головке хоть капелька ума?

Он медленно выдохнул сквозь зубы, отсчитывая по старой привычке до двадцати, и, овладев собой, сухо пожал плечами.
- Если это была попытка изобразить остроумие, мадам, то я снова посоветую вам хоть немного подумать, прежде чем произнести что-либо вслух. Фактически сейчас вы сказали мне, что было бы хорошей идеей дать первый бал семейной жизни, который традиционно посвящается новобрачной -  в честь борзой суки. Вы хоть сами понимаете - как воспринимаются ваши слова в таком свете?
Евгений выпрямился, и с холодной горечью добавил
-  Но в одном вы правы. Грета умеет просто доверять, дарить тепло и быть рядом, не стараясь укусить побольнее.. Большинству людей это не дано.

- Что же вы не танцуете, князь! Сейчас будет кадриль! - прощебетал рядом задорный голосок Натали Аристовой, появившейся из-за колонны под руку с братом. Михаил Александрович Аристов поклонился, бросив заинтересованный взгляд на юную княгиню.
Оболенский уже овладев собой, снова взял жену под руку, и все так же спокойно и прямо как с самого начала вечера, повернулся к подошедшим гостям, со все прежней вежливой учтивостью.
- Наталья Александровна, я сегодня пользуюсь правом хозяина дома.
- И увиливаете от танцев? - озорница погрозила ему пальчиком - Берегитесь, я вас накажу! - а после этого улыбнулась Иде, и душевно протянула ей руку - Дорогая, ваш муж просто бука! Он невыносим. Давайте сбежим от этих скучных типов, и поищем кавалеров повеселее где-нибудь в другом месте!
- У меня под носом? - Оболенский вскинул бровь, ввязываясь в этот непринужденный легкий разговор так свободно, как его юная супруга никогда не могла бы от него ожидать. - Графиня, не сбивайте мою супругу с пути истинного, иначе “кавалеры повеселее” могут и поплатиться.
- А позволите мне, князь? - Аристов поклонился, и перевел вопросительный взгляд с Иды на Евгения, испрашивая, как и полагается, разрешения пригласить молодую женщину на танец.
- Если княгиня пожелает - отозвался Оболенский, чуть качнув рукой, на предплечье которой лежала холодная ручка его супруги, и взглянув на нее с таким спокойным выражением лица, словно бы и не было между ними этого щекотливого разговора.
- Вот и отлично! - Натали шлепнула брата веером по руке. - Идите тогда танцевать, а я все же хочу выпытать у князя, каким-таким образом Зинаиде Львовне удалось окольцевать столь вольную птицу. Вы знаете, Евгений Арсеньевич, маман уже принимала ставки на то, когда вы женитесь! Я поставила на то, что вы не женитесь никогда, и между прочим, продула целых десять рублей из-за вашей женитьбы, так что вы мой должник.
- Боже правый, графиня - в усмешке Оболенского отчетливо просквозил холодок, которого беззаботная Аристова не заметила - Вы меня уничтожаете. Столь ничтожные ставки - на мою судьбу?
- Так вам и надо! - воскликнула, девушка, искрящаяся весельем, и безуспешно старающаяся придать себе надутый вид. - Я, между прочим, рассчитывала что вы будете добиваться моей руки! А вы предпочли другую красавицу.

Оболенский прикусил губы, опуская голову, и накрыл пальцы жены свободной ладонью. Этот жест сошел бы за жест смущенной нежности, если бы уголки закушенных в попытке подавить мимику губ сложились бы в уже хорошо знакомую Зизи горькую складку.

- Ну ничего-ничего, я с вами расквитаюсь! - пообещала Натали, и, подавшись к юной княгине, которая была едва ли парой лет моложе ее самой -громко зашептала ей на ухо, явно ничего не скрывая, и упиваясь собственным беззаботным весельем. - Дорогая, я буду вам верной союзницей! В борьбе с такими экземплярами мужчин как ваш супруг и мой брат, женщины должны держаться сообща!
- Так вы позволите, княгиня, пригласить вас на кадриль? - обратился уже напрямую к Иде тем временем Михаил - симпатичный светловолосый молодой человек, среднего роста, с открытым и располагающим лицом.- Князь предоставляет выбор вам, окажите мне честь, прошу вас?

Оболенский слушал его вполуха. Поверх голов, среди пар, со смехом и шутками собиравшимися к кадрили он увидел Барятинских. Владимира, который вел под руку Элен, с такой спокойной уверенностью…
И Элен, которая как раз в этот момент скользнула взглядом по толпе. На какую-то долю секунды их взгляды встретились, и тут же разошлись. Как десятки раз до того, в течение этих двух лет. Чужая. Теперь - чужая. Такая же как и все. И отличать ее не дОлжно.
Элен…
Горячая игла кольнула сердце. Ведь все… все могло бы быть иначе. Лучше ли? Или хуже? Как подчас малое навсегда меняет жизнь.
Судьба…..
И Оболенский подавил вздох, сохраняя на лице все то же выражение спокойной отрешенной учтивости, дожидаясь ответа Иды на просьбу Михаила, и почти не прислушиваясь к очередным подошедшим поздравляющим.

+5

19

О, он был в бешенстве! Он был в таком бешенстве, что Зизи вновь захотелось съёжится комок. Внешне такое состояние супруга ничем не выражалась, но Оболенская уже научилась угадывать приближение шторма. Она видела это по положение головы, по взгляду и по пульсирующей жилке у виска. Зизи могла поспорить, даже не рискуя проиграть, что больше всего ее дорогой супруг желает сейчас прибить ее на месте. И он был бы прав, если бы женщина тоже не полагала себя отчасти правой. И ее отчаянная храбрость, которая сейчас испарилась без следа, была несомненно вызвана обидой на супруга и досадой на свое положение. А каково было ее положение? Зизи стала супругой блестящего военного, имеющего множество наград и неплохой доход. Зала, в которой давали бал в ее честь сиял, да и она сама была одета в самое лучшее. Но при всем при этом она оставалась предметом интерьера, который положено холить, лелеять и выставлять на показ в лучшем виде. Ржевские тоже были не бедны и потому Зизи по-настоящему не знала, что такое бедственное положение и как оно выглядит изнутри, но была уверена, что без раздумий променяла бы весь этот блеск на простой и скромный дом, где нет давящей роскоши, но где ее любят.
Каждое слово супруга, звуком метронома отдавалось у нее в голове и казалось, что оно будет запечатлено там всегда. Случись эта ситуация пару годов спустя, Зизи нашлась бы что ответить и ответила бы так, что краснеть пришлось бы ему. Но сейчас, сейчас всё было иначе. Женщина стояла, опустив голову и теребила веер. Краска отлила с ее и без того бледного лица, едва задержавшись на щеках. «Грета умеет дарить тепло! Грета умеет!» – билось у нее в голове. Ей хотелось сказать, нет, прокричать, что ей просто не дают этого сделать, что она не знает как вести себя с этим чужим и холодным человеком, который, к тому же всегда ею недоволен. Порой, глядя как он работает, Зизи очень хотелось подойти к нему и просто положить руку на плечо или обнять, но она боялась. Боялась, что ее оттолкнут или осадят, как это было часто. Прочитав или узнав что-нибудь интересное, она тут же хотела поделиться ним, но потом вспоминала обычное выражение его лица при разговоре с ней.
Княгиня чувствовала, как солоноватая влага собирается в уголках ее глаз. До чего же было обидно! Но так же она понимала, что просто не имеет права. «Нельзя!» - приказала она себе, готовая разрыдаться, и вовремя, потому что появилась Натали, да не одна. Сглотнув ком, подступивший к горлу, Зизи оставила веер в покое, подняла голову и улыбнулась. Она очень надеялась, что вид у нее сейчас был приемлемым, хоть и уставшим, а взгляд тревожным. А учитывая русло, в которое неожиданно свернул разговор, был и вовсе объясним. То с какой легкостью Оболенский беседовал с Аристовыми и с Натали в том числе, неприятно поразило княгиню, заставив окончательно взять себя в руки. «Не дождется» - подумала женщина, нервно сглатывая и едва ли не вырывая свою руку из его, когда он накрыл ее пальцы своей рукой. Вовремя остановившись, ей всё же не удалось скрыть от супруга этот свой постыдным порыв, хотя со стороны этого и не было заметно. Зизи видела его улыбку и ответила ему тем же.
- К чему же с ними бороться? – княгиня приподняла бровь и улыбнулась, переводя взгляд с супруга на Натали и не глядя, кладя свою вторую руку поверх руки Оболенского.
- Если Евгений Арсеньевич не против, то я с удовольствием составлю вам пару, - спокойно и весьма дружелюбно ответила она, Михаил ей импонировал, к тому же Зизи не хотела находиться подле супруга дольше, чем это было положено особенно после их разговора. Вот бы еще и Аристову кто-нибудь пригласил, подумала она, удаляясь от них вместе с ее братом. Как бы не слушала она их вполуха, а некоторые, казалось бы, ничего не значащие фразы, неприятно кольнули.
Михаил оказался приятным собеседником и хорошим танцором. Задорная кадриль и непринужденная беседа пришлись по душе Зизи и под конец танца она даже заверила, что будет рада видеть их вместе с сестрой, о которой ей успели поведать много интересного, у себя за чаем. Это же самое она собиралась повторить и самой Натали, едва танец закончится.

Отредактировано Ида Оболенская (2016-04-20 21:48:38)

+1

20

Со странными чувствами княгиня Барятинская переступила порог особняка на набережной Невы, где сегодня давался бал в честь новобрачной. Она никогда не была ранее в особняке, принадлежащем князю Оболенскому, но когда-то мечтала стать хозяйкой этого дома.
Невольно вспомнился 1826 год, их помолвка, отъезд князя Евгения на русско - персидскую войну, потом его молчание, отсутствие писем, и внезапный приезд уже в декабре 1827 года. Если бы он тогда… Нет, к чему лишние воспоминания. Елена Константиновна посмотрела на сопровождавшего ее Владимира Борисовича. Жалела ли она, что связала с ним свою жизнь? Нет.
Элен горделиво улыбнулась, она не проиграла. Но интересно, выиграл ли он? До сих пор встречаясь в обществе, они вежливо раскланивались, но Оболенский никогда не приглашал ее на танец, да и вообще, было похоже, что князь Евгений очень редко танцевал. Элен было любопытно увидеть Евгения с Ней. Любопытно и забавно увидеть ту, что покорила сердце одного из самых завидных холостяков Санкт-Петербурга.

Слова приветствия, улыбки, поклоны, поздравления новобрачным были сказаны с должной вежливостью. И все же сердце Элен невольно сжалось, когда она увидела рядом с Евгением молодую женщину, имевшую право именоваться теперь княгиней Оболенской.
Княгиня Барятинская не отказала себе в удовольствии чисто по-женски рассмотреть новобрачную. Хрупкая фигурка, черные, словно уголь волосы слишком резко контрастировали с бледной, словно мраморной кожей (или слишком напудренной). Юная княгиня была по-своему даже красива, но слишком молода.

Со времени своего замужества Элен перестала быть Дианой-охотницей, теперь она могла с видом сытой и довольной кошки, поймавшей крупную мышь, наблюдать за суетой маменек и тетушек Северной Пальмиры, желающих выгодно выдать замуж своих дочерей и племянниц. С молодыми дебютантками Елена Константиновна Барятинская могла себе позволить держаться покровительственно. Она даже порой давала советы той или иной особе на кого стоит обратить внимание. Выйдя замуж ей не нужны был уже прежние поклонники.
Вот и сейчас, стоя под руку с мужем, чуть вдали от шумной толпы желающих потанцевать, княгиня Барятинская имела возможность понаблюдать и поразмышлять. Она знала, что в этом году Зинаида Львовна Ржевская была дебютанткой, и по мнению Элен сделала очень выгодную партию в первый же свой сезон.
Невольно она напомнила Елене свою старшую сестру Софью. Та тоже поставила перед собой цель - заключить выгодный брак и поспешила сделать выбор в первый же сезон.
Интересно, чем Зинаида Львовна привлекла Оболенского? А он? Он, столько лет живший холостяком пал под очарованием этих серых глаз? Нет, Элен решительно была разочарована. Романтический образ холостяка с разбитым сердцем сменился обычным примерным семьянином. Или… Елена внимательнее стала наблюдать Евгением. Внешне тот выглядел безупречным мужем, окружившим вниманием свою молодую жену, но вот только… Только… Элен не могла поймать нужное слово. Оболенский не был похож на влюбленного. Не было того блеска в глазах, как летом 1826 года. Значит? Значит он не влюблен - шепнула ей гордыня. И от этого чувства словно ярче засияли свечи в зале, отражаясь в хрустальных подвесках, начищенном паркете, драгоценностях дам и орденах кавалеров.

Элен с гордостью и любовью посмотрела на Вольдемара, а тот, заметив взгляд супруги, поднес к губам ее руку и поцеловал ее пальчики.
- Дорогая, не хотите ли тур мазурки? - предложил князь Барятинский жене.
- Вступление уже заиграли, мы не успеем присоединиться. И я предпочту англез или кадриль, - этот выбор был сделан Еленой не случайно. Когда будет смена партнеров, то она, возможно, окажется в паре в Оболенским. Должен же он танцевать с молодой женой.
Пока играла мазурка, и пары неслись по паркету, Элен разговаривала с мужем, обращая его внимание то на одного гостя, то на другого. Закончилась мазурка, и молодая княгиня оказалась рядом с князем Оболенским,  Елена Константиновна специально или невольно перевела свое внимание на чету новобрачных, прервав ничего не значащий светский разговор с мужем.
И опять ее кольнуло чувство, что Оболенский совсем не тот, что раньше. Он чужой. Чужой не только для нее теперь, но и для своей молодой жены. Это сухое пожатие плечами, прикушенная губа, опущенная голова, горькая складка губ вместо улыбки, вовсе не свидетельствовали о его счастье. Элен не слышала разговора князя, княгини и гостей рядом с ними, но она одно время хорошо знала Евгения Арсеньевича. Каждый жест его, взгляд, улыбка были другими. Она знала и помнила, как могут лучиться его глаза от счастья, какая у него добрая, нежная улыбка. Нет, она не будет вспоминать это. Все в прошлом.
- Владимир, мне кажется, что тут сквозняк, я могу простыть и тогда мы не сможем пойти на прием к Алымовым. Ты столько говорил о Иване Сергеевиче, что мне будет очень жаль пропустить с ним знакомство. Ты же не хочешь расстроить меня этим? - Элен говорила капризным тоном, а в глазах у нее играли смешинки. Даже после стольких лет брака, между ней и мужем сохранился легкий флирт. Ей нравилось дразнить Вольдемара, позволять себе мелкие капризы и почти детские обиды. Все это, безусловно, наедине или когда никто не мог услышать их разговор. А болтать всякий милый вздор, сохраняя при этом серьезное выражение лица Элен умела.

Отредактировано Элен Барятинская (2016-04-20 10:38:15)

+5

21

Глухое раздражение мало-помалу улеглось, но прежнего безмятежного настроения не осталось и в помине. Танец сменялся танцем, Иду то приглашали на танец, то увлекали в яркий кружок дамы, любопытствующие познакомиться поближе с новой княгиней, а Оболенский переходил от группки к группке, обмениваясь учтивыми комментариями с мужчинами, делая комплименты дамам. Когда заиграли вальс, он отклонил повторное приглашение Аристова, и повел жену в круг танцующих сам. Хотя танцевать ему хотелось менее всего, и держать в полуобъятии танца эту тоненькую, юную женщину, с которой ему отныне предстоит жить до последнего своего вздоха - было странно горьким удовольствием. Однако бал продолжался своим чередом, и весь высший свет, удовлетворенный безупречным приемом остался в высшей степени доволен. Барятинские уехали с бала одними из первых, и обмениваясь поклоном с Владимиром и поднося к губам руку Элен, Оболенский впервые за весь вечер взглянул ей в глаза. Когда-то по этим глазам, ему казалось, он мог читать ее душу. И сейчас - на какой-то короткий миг, как ему показалось, заметил пронзительное как вспышка понимание, сопереживание - тут же смытое волной привычной уже обоим непробиваемой светской вежливости. Страница была закрыта и перевернута много лет назад, и с тех пор в жизни обоих произошло слишком, слишком многое. К прошлому нельзя возвращаться, да они и не пытались.

Когда проводили последних гостей, он был настолько опустошен, что не оставалось сил даже мечтать о подушке. Уж тем более не хотелось ни разговаривать ни спрашивать. Все прошло, все кончилось, все было как дОлжно - и слава Богу за то, что этот день завершился. Оболенского еще хватило на то, чтобы проводить жену в ее спальню, и поцеловать ей руку, желая доброго сна. А потом он едва содрав с себя мундир, попросту рухнул к себе на кровать, сгребая в охапку подушку и впиваясь зубами в ее край, от жуткого, раздирающего душу чувства жестокой пустоты в душе.

Завтра все начнется заново. Вечная глухая неприязнь в глазах жены, ее стремление задеть и уколоть каждым словом, столь прямое, бесхитростное и неуклюжее, что вместо того, чтобы задеть его - оно выставляло в нелепом свете ее саму. Боже… ну почему она не видит этого? Почему не слышит? Почему ей так надо ужалить, укусить, хоть как-нибудь? Почему она просто не может услышать и понять, что все что он говорил и делал - было ради нее же, чтобы помочь ей обрести этот новый статус?

Деньги означали в обществе далеко не все, и Ржевские, хоть и были богаты - занимали в иерархии высшего света место где-то в середине “массовки”. Ей же, вчерашней девчонке в бантиках, которую маман не научила ровным счетом ничему кроме двух дюжин избитых любезностей и ненавистному французскому - ей надо было научиться не только плавать в этом океане, но и взлетать на самые гребни волн, и держаться на них уверенно. А как этому научится девчонка, которая в упор не слышит советов, воспринимает все в штыки, девчонка которая не умеет ничего кроме того как нелепо огрызаться или произносить избитые банальности к месту и без? Эта ее фраза про Грету… стремление уколоть, ужалить - почему? За что? За то, что он всего лишь попытался дать ей добрый совет?

Да она ненавидит меня…какие еще могут быть объяснения! - впервые пришла мысль, заставив подняться и сесть, сжимая виски пальцами - Она же не совсем дурочка, чтобы не понять - что все что я говорю и делаю делается чтобы помочь ей. Даже собаки не кусают рук, которые их кормят и расчесывают - почему же она то и дело пытается укусить! Она понимает но… не хочет понимать! Неужели в этом дело!

Несмотря на усталость, он поднялся, походил по спальне раздергивая ворот рубашки а потом резко выдохнул поняв что так и не заснуть,  и направился  вниз. Грета которая провела весь вечер в одиночестве в кабинете -узнала его шаги за дверью, и с разбегу прыгнула ему на грудь, едва не сбивая с ног. Комочек, который когда-то помещался на двух сомкнутых ладонях - вымахал в красавицу борзую, которая, стоя на задних лапах могла свободно положить лапы ему на плечи, и лизнуть в лицо, что и делала всякий раз, когда каким-то непостижимым чутьем чувствовала, что это необходимо.

Оболенский в каком-то странном порыве обнял собаку, едва не зарываясь лицом в густую волнистую шерсть на ее загривке, а после, спустившись по лестнице, привычно открыл окно и опустился в свое кресло, не зажигая свеч. Было темно, слабые отсветы едва тлеющего камина не рассеивали тьмы. Но у себя в кабинете он мог бы ориентироваться и  с закрытыми глазами. Зашипел огонек уокеровской спички, осветив на секундо его лицо и руки, и заструилась сизая во мраке струйка ароматного дыма.  Грета, не довольствуясь на этот раз обычным местом у его ног, присела на задние лапы, положила передние ему на колени, и нетерпеливо заскулила, когда он опустил руку на ее загривок. Пальцы зарылись в густую шерсть, и поскуливание перешло в довольное повизгивание, а потом затихло. Собака положила свою узкую, длинную морду на колено хозяину и замерла, позволяя гладить себя.

- Вот так, девочка… - тихо произнес Оболенский, глядя в темноту широко раскрытыми глазами - Дурак я был, дураком и умру. Вся жизнь будет битьем мухи об стекло. Скажи - а надо ли биться?
Тихое поскуливание в ответ на его голос. Что это было - подтверждение? Или признание бесполезности?
- Ты права… пока жив - наверное надо. Но какой же усталостью наполняет заранее предвидение такой вот жизни. Это ведь навсегда. Понимаешь? До моего последнего дня.
Грета молчала, ткнувшись носом в его колено а потом принялась ерзать головой, подсовывая ее поглубже под его замершую ладонь.
- Думаешь у меня хватит сил? Тогда как уже сейчас хочется послать все это к дьяволу….
Бесконечная усталая горечь в его голосе снова заставила собаку заскулить. Преданное животное не понимало причин, не улавливало ненужных слов, но чутьем своим угадывало, что хозяину плохо, просто плохо и не обладая даром ни речи, ни утешения, ни мудрости - делала единственное что могла - делилась собственным теплом, словно говоря - не унывай, ведь я же рядом.
- Она то и дело поминает тебя. Да обладай она хоть половиной твоего сердца, девочка, я был бы счастливейшим человеком на земле. Грета-Грета, почему ты не человек?
Какая собака могла ответить на такой вопрос.
- Скажи… почему ты - никогда не пыталась меня укусить? Ведь когда ты была еще маленькой - тебе случалось и влетало от меня. Отчего ты тогда не перестала меня любить? Не затаила злобы, не лелеяла обид?
Его ладонь обхватила узкую морду борзой, и он наклонился к ней вплотную, чтобы в слабом свете луны из окна, увидеть ее большие глаза. Пальцы скользнули, приподнимая черную губу, и обнажая крупные острые клыки
- Почему? Ведь ты можешь в любой момент перегрызть мне горло если захочешь. Достаточно тебе взбеситься, и… Почему же ты этого не делаешь? Почему собаки мудрее людей? Почему ты, ты, бессловесная Божья тварь - обладаешь благородством, душой, преданностью, любовью - всем, что не дано этой девочке, которая станет матерью моих детей? Ведь людям положено быть бОлее собак… А ты? Ты любишь меня….
Тихое поскуливание было ему ответом. Борзая быстрым движением высвободила свою морду, и опершись лапами об его колено поднялась повыше и лизнула в лицо.
- Любишь… ты умеешь. Хотя не за что. Отчего же этой девочке, несмотря на то, что я стараюсь о ней заботиться - как могу - что же неймется ей?  Пылкой любви? Вся моя пылкость сгорела давным-давно, но я могу дать ей по крайней мере уважение и заботу. Ты получаешь и того меньше, но почему ты способна понять и оценить, а она - нет? Что бы я не делал - это вечно недовольное выражение лица, вечное лицемерие, фальшь… Пожалуй она только однажды и была похожа на человека - в то утро когда я подарил ей эти чертовы бриллианты. А в остальное время.. вечно недовольная кукла, которая каждым словом своим либо фальшивит, либо пытается уколоть. Да еще так плоско… Господи… если уж этой девочке так хочется кусаться - то по крайней мере надо отрастить ей зубы! Иначе весь свет будет хохотать над ее тем, что она считает верхом остроумия.
Он резко встал, сбросив собаку с колена, и Грета, отряхнувшись пошла за ним след в след, а Оболенский ходил по кабинету, стискивая виски, и взамен только что заполнявшей душу пустоты и горечи, ощущая пробуждающийся холодный гнев.
- Смеяться! Над моей женой, над княгиней Оболенской?! Чтобы она - как и ее маман, стала рязанской бабой в кружевах?! Ну уж нет, даже если мне придется учить ее азам как собаку или лошадь. А если не понимает пряников - то придется взяться за кнут.
Глубокая тишина в кабинете, нарушаемая только его голосом, и цоканьем когтей Греты по паркету, мало-помалу успокаивала взвинченные нервы, и Оболенский, потратив еще полчаса на то, чтобы выкурить сигару - вновь отправился наверх. Перед тем как выйти из кабинета он заколебался на пороге, и оглянулся в темноту, в которой - он знал, Грета уже привычно устраивается на сон на том самом диване, на котором так любил валяться Ростопчин.
- Нет… - тихо произнес он наконец - Сегодня мне нужно хоть чье-то тепло рядом. А к этой царапающейся беззубой кукле я сегодня не пойду. Идем, девочка.
Борзая, вычленившая из его речи только слово “идем” подняла голову,и увидев, что он открывает дверь - одним прыжком перемахнула через спинку дивана и перила балкончика, оказавшись около хозяина. Шаг в шаг проводив его до спальни, Грета терпеливо сидела у еле тлевшего камина, дожидаясь пока он разделся и лег, а потом вспрыгнула на кровать, потопталась там немного, и растянулась поперек кровати у его ног, словно охраняя хозяина. И как ни странно Оболенский, который не мог заснуть несколько часов - уснул едва коснувшись головой подушки.

Наутро как ни странно все было вполне мирно. Он уже давно заметил, что Ида фактически лишь отвечает на его слова - но никогда первой не завяжет разговор, ни о чем не спросит, и ничем не поинтересуется. Раньше он относил это за счет застенчивости, а после вчерашних шпилек на балу - понял что это лишь от неприязни и что ей попросту безразличны его дела. Это уязвляло, но, рассудив, что прекрасно жил без чьей-либо симпатии а стало быть нет смысла позволять уязвлять себя и дальше - принял это как данность, и постарался в свою очередь ограничить свое вмешательство в ее дела. Беседы были минимальными и касались лишь насущных дел.

Работы по благоустройству оранжереи и зимнего сада шли полным ходом - об этом он знал от работников, которым ежедневно подписывал все новые и новые счета, а значит вскоре все будет готово. У Иды появится хоть какое-то занятие по душе, и как знать, может это поспособствует прорастанию хоть чего-то похожего на понимание в ее душе. Но надеяться на это он себе запретил.

В Петербурге шел один бал за другим. Высшее общество, словно стремясь наверстать вынужденную долгую паузу во время поста - устраивало балы и отмечало именины, и едва ли теперь бывало хоть два вечера кряду, чтобы Оболенские не были званы к кому-нибудь. От такой светской жизни у него болела голова, и все больше давило плохо зажившее колено, но Евгений не позволял увиливать ни себе ни жене - потому что положение в обществе - это такая же работа как и любая другая, и целый сонм лиц с которыми хочешь-не хочешь приходится иметь дело - рано или поздно будет  судить твою жизнь, принимать - или не принимать твоих детей, обеспечит им дальнейшую дорогу в жизни, и вообще определит всю ее до самого конца.

Два бала, двое именин, и наконец наступил день самого громкого события года.
Новогодний бал в Зимнем дворце.

Бал, на который съезжалась аристократия со всей страны, и приглашения на который были показателем статуса, который иные дворяне тщетно старались заслужить на протяжение поколений.
Самый роскошный, самый многолюдный, самый официальный, на котором не столько танцевали - сколько дефилировали и общались, бал надвигался с неумолимостью гиганта, и предъявлял самые высокие к себе требования.
К нему готовились загодя, и Оболенский, ожидая жену к завтраку - положил к ее прибору футляр со сверкающей бриллиантами диадемой, которую заказал к этому случаю сразу после свадьбы, и которую княгиня должна была надеть в день своего представления ко двору.
Это было не просто украшение - а в его глазах - дань традициям, подобно тому, как сохранила их геральдика, увенчивающая коронами княжеские гербы. Тонкая, почти невесомая, словно сотканная из ослепительно сверкающих нитей - она была похожа скорее на ожерелье, нежели на тяжелые украшения, которые диктовала мода прошлых лет. Понравится ли такое украшение Иде, которая с детства видела яркие, массивные украшения своей матушки - он не имел ни малейшего понятия. Но по его представлениям это должно было подойти ей куда больше, чем массивная тиара, которая будет словно “перевешивать” ее хрупкую фигурку, или превратит ее голову в подобие птичьего гнезда, как расхаживали некоторые светские модницы. Это будет красиво и придаст ее облику утонченности. А понравится ей или нет - это не имело никакого значения.

Отредактировано Евгений Оболенский (2016-04-20 18:39:24)

+4

22


Сегодня вновь растрачено души
на сотни лет,
на тьмы и тьмы ничтожеств...
Хотя бы часть ее в ночной тиши,
как пепел в горсть, собрать в стихи...
И что же?

Как наигравшийся ребенок, складывает куклу в свой ящичек, так и ее сейчас провожали к себе. «На сегодня пьеса окончена», - устало подумала она, отметив, что оказалась плохой марионеткой. Холодное и сухое прикосновение казалось до сих пор было запечатлено у нее на руке. Первым же порывом, едва она вошла в комнату, было поскорее вымыть руки – это казалось единственным способом избавиться от печати. Но всё же то случилось не сразу. Появившаяся словно бы из неоткуда Дуняша, аккуратно и заботливо помогла избавиться княгине от тесного корсажа и платья. Горничная что-то тихо говорила, пока заплетала косу, но до Зизи практически не доходил смысл ее слов и она лишь рассеянно кивала, пока Дуня, принявшая решительный вид не сказала:
- Вот, что барыня, вы можете меня хоть ругать, хоть к матушке вашей обратно отослать (Не допусти Святая Дева!), но вот, что я вам скажу скоренько умывайтесь и ложитесь спать. Утро оно всегда мудренее вечера, а уж ночи и подавно. А что до супруга вашего, - девушка понизила голос, - так вы кивайте почаще. Оне это любят, а до того, что вы думаете, им всё равно дела нет. Вот так то. Завершила горничная с авторитетным видом и деловито принялась взбивать перину.
- Ты ступай, ступай, - рассеянно ответила княгиня, отсылая горничную,  - дальше я сама. Дуняша только вздохнула и удалилась, всей душой переживая за свою барыню. Где витали мысли Зинаиды было ведомо только ей одной. Весь этот бал, весь от первого слова до последнего был сплошным хождением по мукам. Даже выходя первый раз в свет, попрекаемая и поучаемая маменькой на каждом шагу она не ощущала себя такой беззащитной и одинокой. Даже на самом первом балу, где закладываются кирпичики будущей жизни юных девушек ей не было так страшно. Сегодня же она боялась и боялась по-настоящему. Насколько сильно было в ней это чувство Зизи поняла только оставшись одна в огромной мрачной комнате. Только здесь она увидела, как дрожат у нее руки и, не сумев остановить этого испугалась еще больше. Какое-то время она с удивлением смотрела на них, так словно это были вовсе и не ее руки. Через какое-то время, осторожно, точно все еще не верила своим глазам, опустила их на поверхность туалетного столика и посмотрела на свое отражение. Стоило Зизи устало прикрыть глаза, как перед ними стали мелькать картинки прошедшего вечера, перемежающиеся то колючим и безразличным взглядом князя, то холодными и обидными словами. Каждым словом и жестом, каждым взглядом он напоминал ей, что она – княгиня Оболенская и должна соответствовать статусу его супруги. Должна, должна, должна… Всё это он делал ради себя, хотя и говорил, что ради нее. Нет, он, конечно же, делал это ради себя и не мог допустить, чтобы его статус, возведённый в его фантазиях до небес, спустился хоть на одну позицию вниз. Мысли хаотично носились в голове, перебирая события, слова и образы и совсем не желали слушать уставшее тело. Уснуть после такого она не могла. Набросив поверх ночной рубашки, нечто теплое и плотное, она тихонечко вышла из комнаты, стараясь не шуметь, чтобы лишний раз не напоминать о себе мужу, который не дай Боже еще вспомнит о ней и придет, она направилась в библиотеку, но была вынуждена замереть посреди свого пути. Радостный шум и ворчание, достигли ее слуха, а затем нос учуял и тошнотворный запах сигар. Она не слышала о чем там говорят, да и не собиралась слушать, считая подслушивание низким и таким же мерзким занятием, как и сплетни, но чувствовала мягкие и почти нежные интонации голоса и довольное ворчание. «Проклятая сука!» - в сердцах подумала женщина и прикусила язык, боясь, что нажелав разных мерзостей, по сути невинному созданию, все это сбудется.  Сжав кулаки, Зинаида, круто развернулась на месте буквально вся клокоча от злобы, вихрем пронеслась в свою комнату, дверью которой она и хлопнула со всей силы. Первым, что попалось под руку, была ваза.
- Она умеет дарить тепло… - сквозь зубы, проговорила Зизи и вдребезги разбила ее об пол. Следующим под руку подвернулось небольшое зеркало в бронзовой изящной раме.
- … и быть рядом! – зеркало последовало за вазой, а Ида, которая все еще клокотала от бешенства, стала слепо шарить рукой по комоду, в поисках следующей жертвы. Никогда раньше, злоба и ярость не накрывала ее такой волной и это пугало. Через какое-то время, немного остынув и так и не найдя чтобы такого разбить, женщина, тяжело опустилась на колени на пол, который устилали мелкие осколки. Прямо перед ней лежало перевёрнутое зеркало, вернее то, что от него осталось. Говорят, бить зеркала к несчастью, а смотреться в разбитое зеркало – к поломанной судьбе.
- Разве может быть еще хуже? – сказала она самой себе, внимательно изучая свой глаз, отраженный в осколке, упрямо оставшимся в раме, - разве ее еще больше можно сломать? Господи, - шептала она губами, бессильно опустив руки, - за что? За что ты так со мной? На губах женщина почувствовала солоноватый привкус, и мысль до того свободно блуждающая, а теперь окончательно сформировавшаяся, так и осталась не высказанной, ибо то был грех, о котором нельзя было даже думать, а не то, чтобы говорить.
***
Все происходившее, в дни последующие за этим, она принимала с определённой долей равнодушия. Улыбалась где надо, а где нужно было ответить, односложно отвечала, не навязывая днём своё ненавистное общество супругу. Если он так ее ненавидит, то ей не хотелось лишний раз раздражать его, а каждое его замечание она проглатывала с благодарной улыбкой, утвердительным кивком и комком в горле. Но ночи стали беспокойными от того, что женщина, до тех пор, пока не проваливалась в благодатное забытьё, вздрагивала при каждом скрипе половицы. Но настоящей трагедией для неё стали вечера и балы, без которых теперь вряд ли обходился вечер. Не жаловавшей общество, Зизи каждый раз, приходилось вытаскивать себя из уютной раковины и являть себя миру во всем своем оболенском великолепии. Единственные кто спасали положение – были Аристовы. Вот уж кого она всегда была рада видеть и в чьем обществе немного расслаблялась. И даже шутки Натали вроде туманных намёков на некоего господина N, рвущего на себе волосы везде где можно из-за того, что он проглядел такую женщину, как княгиня Оболенская во время ее дебюта, ничуть не обижали Иду, а даже забавляли, хотя она не верила ни единому слову.
***
Однако самое страшное было впереди. Бал при дворе и представление их Величествам – явление само по себе волнительное, но Евгений Арсеньевич превзошёл сам себя сумев нагнать на нее страху, всего несколькими, казалось бы, ничего не значащими фразами. Диадема же, подаренная супругом, только усугубила ее состояние, заставив вспомнить княгиню о своём положении. И как бы красива она не была, полностью отвечая ее вкусам, радости такой подарок не принёс никакой. «Вспомни, как Олли наряжает своих куколок? Вспомнила? А теперь посмотри на себя. А что она делает с теми, кто плохо себя ведет?»  - подумала Зинаида, смотря на подарок со смесью страха и восхищения. Дополнительный страх же появлялся еще и от осознания, что подобная вещь вдруг может оказаться неуместной и кричащей и тогда виноватой окажется снова она.
***
Ко дворцу кареты съезжались долго: ожидался огромный прием. Очнувшийся от спячки двор, казалось бы хотел наверстать упущенное. Княгиня буквально чувствовала как у нее немеют то ноги, то спина и ей даже казалось, что она не сможет ступить ни шагу. Как же ей сейчас нужна была поддержка! А вместо этого рядом с ней сидел холодный истукан. И тем не менее, перед самым выходом, Ида, нащупав его руку, накрыла своей и судорожно сжала, словно пытаясь найти где-то силы. Но побоявшись очередной его вспышки, быстро отпрянула. Очередная пытка для нее начиналась и ей оставалось только молиться, чтобы всё прошло благополучно.

Отредактировано Ида Оболенская (2016-05-05 23:48:47)

+3

23

Для Оболенского такие балы были не внове, но впервые он приезжал сюда не один, и не с Ростопчиным. Но, отчего-то он не испытывал даже тени беспокойства. Вообще ничего не испытывал. После той выходки на балу в их доме, Ида словно бы задалась целью убедить его в сложившемся о ней мнении, и состояние глубокого, каменного безразличия, затягивало его все больше.  Он ощущал беспокойство жены, сидевшей с ним рядом в экипаже, как человек во сне ощущает сквозняк, но не может проснуться. Но когда экипаж, качнувшись на рессорах, остановился у парадной лестницы, и он почувствовал как она схватила его за руку - то поневоле вздрогнул, словно просыпаясь.  В полутьме ее тонкое личико в обрамлении мехов и бриллиантов казалось белым как лицо фарфоровой статуэтки. Боится... нервничает... немудрено... Уголки его губ тронула едва заметная улыбка, скорее грустная, чем насмешливая, и он поневоле накрыл ее ладонь своей. Но молодая женщина выдернула руку, и улыбка обратилась гримасой усталой горечи. Ну разумеется. Даже не скрывает своей ненависти. Хорошо хоть не на людях.

Однако, выйдя из экипажа и подав руку Иде, он все же посмотрел ей в глаза. Что было в них? Неуверенность? Страх? Любопытство? Все что угодно могли таить за собой эти прозрачные серые зеркала, которые обычно избегали его взгляда. Почему? Он перестал задаваться этим вопросом.  Но страх сейчас видел ясно, даже если бы и не дернулась ее рука от его прикосновения.

- Тшшш. Не все так страшно - поневоле улыбнулся он, когда они входили в ослепительно освещенный портал, за которым раскрывалось великолепие мраморного зала, заполненного множеством приехавших, которые либо освобождались от верхней одежды, либо уже проходили дальше. Отставному военному не требовалось помощи подлетевшего лакея, и он сбросил ему на руки свое пальто, а потом, отстранив услужливо протянутые руки - помог Иде снять шубку. Великолепие ее бального платья и драгоценностей было под стать сверкающему убранству дворца, и Оболенский, окинув ее одобрительным взглядом, поднес к губам ее руку в белой шелковой перчатке.

Сам он был в уже привычном для жены мундире, право на который сохранил по милости Императора, даровавшего ему почетную отставку, в память о боевых заслугах, но еще никогда за всю их краткую супружескую жизнь он еще не надевал всех своих наград разом. Но на большой бал в Зимнем полагалось явиться во всем параде, и грудь князя была усыпана орденами от плеча до плеча, а у бедра на белой парадной портупее покачивалась георгиевская сабля с гравировкой "За храбрость" на золотой рукояти. И когда они проходили  из мраморного зала к "Иорданской" лестнице, по которой поднимались гости, огромные зеркала в тяжелых вызолоченных рамах, у ее подножия, отразили среди всеобщего великолепия действительно красивую пару, в которой тоненькую, хрупкую, юную молодую женщину, с пышной пеной вороново-черных локонов, увенчанной бриллиантовой диадемой, в изящнейшем платье  и безупречно подобранных украшениях - вел под руку высокий, статный военный, скользивший по окружающим спокойным, без надутого позерства взглядом человека уверенного, и знающего себе цену.

Залы и коридоры дворца были ослепительно освещены. Тысячи свечей отражали свои огни в хрустальных подвесках люстр и канделябров, искрили на драгоценностях дам, отсвечивали от орденов мужчин, превращая дворец в какое-то царство огней. Великолепные картины и золотая лепнина, статуи и роскошный бархат портьер, наборный паркет из самых дорогих пород дерева, мрамор, стекло, хрусталь и малахит -  сказочная красота дворца словно драгоценная рама обрамляла картину собравшегося в его стенах многолюдного общества. Не сотни, а тысячи людей, не только из Петербурга и Москвы, но изо всех концов России съезжались к этому балу, который был главным событием года. Самые роскошные туалеты и украшения, самые претенциозные прически и веера, тут задавалась мода, и никто не желал ударить в грязь лицом.

Длинная анфилада пяти огромных аван-залов, открытых для гостей, поражала на каждом шагу, и если Оболенский был равнодушен к украшениям, лепнине, и прочим архитектурным изыскам, то великолепные картины и статуи поражали глаз, и он поневоле прятал в уголках губ затаенную улыбку, встречая по пути как старых знакомцев Венеру, скорбящую по Адонису, Марса с воздетым копьем, Донну Нуду и Юдифь, и множество других, которые видели тут самые лучшие его дни. Теперь пришел уже не один. К лучшему ли или к худшему - что было о том рассуждать.

Поначалу этот бал совершенно не был похож на бал. Растянувшись на множество залов, многотысячная толпа гостей, и не менее многочисленная охрана - дефилировали, беседовали, сходились и расходились, обменивались любезностями, и Оболенским, влившимся в эту толпу, пришлось следовать ее законам.  Евгений поневоле пристальнее всматривался не в гостей, а в таких незаметных, стоявших у каждой двери, у каждого оконного простенка - лейб-гвардейцев, то покусывая с горечью губы, то усмехаясь каким-то своим мыслям.  Три года назад он сам бы расставлял здесь караулы, и провел бы время бала не праздным гостем, а незаметной тенью, но с чувством какого-то дела, нужного и важного. Тогда как сейчас... Многие гвардейцы носившие те же черно-алые мундиры помнили его в лицо, и хотя этикет не позволял им произнести ни слова - один только обмен взглядами, и просиявшее лицо в обмен на одобрительный кивок бывшего командира - приносили ему странное, щемящее удовлетворение, но лишь на секунду, прежде чем не растворялись в черной дыре бессмысленности собственной жизни. И тонкая ручка Иды, покоящаяся на его предплечье, не могла стать спасением, как бы не старался он закрыться от мыслей, навалившихся от всего этого великолепия.

Движение толпы было все же не хаотичным, а подчинялось какому-то неуловимому распорядку, и, привычный угадывать по мельчайшим деталям - события которые вот-вот должны были случиться, Оболенский в какой-то момент перестал просто прогуливаться под руку с женой, отвечая на любезности встречных, а целенаправленно стал пробираться к  проему пятого зала. И вовремя. Не прошло и десяти минут после того как они заняли место у первой колонны - по общему движению толпы и пронесшемуся шепотку стало понятно, что наступает торжественный момент, еще до торжественного троекратного удара церемонемейстерского жезла в пол. Толпа раздалась, тяжелые, высокие, вызолоченные двери распахнулись во всю ширь, и начался торжественный выход императорской четы, предшествуемой, казалось, целой армией придворных дам и кавалеров.
- Дамы и господа, Божиею милостию, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский, Николай Павлович…

Раскатистый голос церемониймейстера разрезал шум, как нож - лист бумаги, и среди притихшей толпы, торжественее зазвучала музыка, переставшая наигрывать ненавязчивые пассажи, и напоминающая теперь бравурный марш. Оболенский переложил руку жены из правой руки в левую, а правой рукой приобнял ее за талию, выводя из толпы в ее передний край, чтобы попасться на глаза их императорским величествам. Для представления существовал особый порядок, и по нескольку десятков человек ежегодно дожидались этой чести на зимнем балу, равно как и на прочих приемах, и вне оных, но особой честью было - быть представленным их величествам, во время парадного выхода, и княгиня Оболенская, как жена полковника лейб-гвардии, который к тому же даже после отставки своей относился к четвертому классу Табеля - имела на это право.

И когда в открывшемся в толпе проходе, следом за двумя шеренгами из фрейлин и гвардейцев показались Император Николай с императрицей Александрой Федоровной - все до единого склонились в поклонах и реверансах. Не больше десятка метров отделяло их от того места, которое Оболенский выбрал с тщательностью стратега, и меньше минуты оставалось до того момента, как августейшая чета, в своем торжественном шествии поравняется с ними.

- Их императорские величества, Ида.- тихо произнес Евгений на ухо жене, вновь взяв ее под руку, и невольно накрыв свободной рукой ее пальцы на своем предплечье - Вы готовы? Мы идем. Держитесь спокойно, и ничего не бойтесь.

+4

24

“Ты опозоришься, твоя корова опозорится”.
Всё ее лицо было точно восковым. Женщине казалось, что от страха онемело все  и ни одна мышца больше работать не будет. “Как же я там… - с тревогой подумала она, - как же мне там улыбаться?” Сама по себе смешная мысль отчего-то сейчас очень заботила ее. При этом ей казалось, что страх оглушил ее настолько, что она не способна ни слышать, ни трезво оценивать ситуацию. Выходя из кареты и принимая предложенную супругом руку, Зизи сжала ее сильнее, чем требовал случай, и не сразу отпустила, едва ступив на землю. Оболенского он боялась до жути, как и любой его возможной реакции на ее действия, но предстоящее событие страшило еще больше, повергая в такой ужас, что невозможно было описать словами.  княгиня даже не смогла ничего  ответить на слова супруга, призванные ее успокоить. Они лишь смотрела на него с испуганным выражением на бескровном лице. Одному Богу было известно, что о ней сейчас думают, сейчас ее занимали совсем иные мысли. И мысли эти были столь разнообразны, что пугала одно только количество надуманных ею злоключений, возможных случиться нею, и мысли о слишком броских и дорогих украшениях стояли далеко не на первом месте.  Позже Ида даже не сможет толком вспомнить как прошел этот вечер, что говорила она, что говорили ей… Для нее всё проходило как в тумане и двигалась она, и говорила (Хотя едва ли она произнесла за вечер более дюжины фраз) повинуясь неизвестно какому голосу. Блеск зал и нарядов буквально ослеплял и едва оказавшись внутри, Зизи, которой вдруг перестало хватать воздуха, подумала, что вот сейчас она упадет в обморок, но всё обошлось, хотя роскошь ошеломляла настолько, что за весь вечер она ни разу не подумала о том, что ее вновь демонстрируют как племенную кобылу. Она вообще пока была до глубины души благодарна супругу, хоть и за скупую, но всё же какую-никакую поддержку.
- О, Боже, - одними губами прошептала она, едва жезл троекратно звучно соприкоснулся в полом, и сильнее вцепилась в руку князя, едва тот поменял руки и сказал, про Императора и Императрицу. Сейчас, когда до самого ответственного момента оставалось всего ничего, Зизи казалось, что она забыла абсолютно все и не сможет не произнести, не сделать что-либо из полагающегося. Но тем не менее княгиня, едва слышно ответила:
- Я… Я постараюсь, - чуть-чуть помолчав она все же добавила, легонько пожав ему руку, - спасибо вам.
После этого какие-то мгновения ее губы словно что-то произносили, хотя вслух не было ничего сказано, а после замерли. Все то время, за которое они приблизились к царственной чете, Зизи молилась.

+2

25

Оболенский едва заметно подбодряюще улыбнулся Иде, и выступил на полшага из ряда гостей - совсем немного, но достаточно для того, чтобы попасться на глаза императорской чете. И когда - предваряемые поклонами собравшихся с обеих сторон Николай Павлович с Александрой Федоровной поравнялись с ними - он склонился в глубоком поклоне, рассчитывая привлечь внимание. Если не удастся, если они пройдут мимо не заметив - придется присоединиться к веренице тех, что ждали представления в большом зале, и потеряют эту привилегию, которой он ждал, затаив дыхание. Ведь прошло почти два года, и если Император его "не заметит" или "не узнает" - это можно считать крахом прежнего положения, низведением его в ранг обычного чиновника, и...
- Ага, мой бравый полковник! - послышался голос Императора, и Оболенский вздохнул с облегчением, выпрямляясь.
- Имею честь принести вам свои поздравления с наступлением Нового Года, ваше императорское величество.
- Вижу-вижу. - Николай Павлович явно изволил пребывать в приподнятом расположении духа. Императрица милостиво улыбнулась, и Оболенский, поклоном, испросив разрешение - поднес к губам ее руку. - Давненько вы не баловали нас своим присутствием, князь. Рад видеть вас в добром здравии. Негоже позволять болезни лишать мою гвардию таких офицеров.
У Евгения радостно подпрыгнуло сердце. Неужели это - намек на то, что ему может быть дозволено вернуться... И вместе с тем - теплом обдала мысль о том, что император - помнит его, не забыл, ни его, ни его службы, ни обстоятельств отставки. Император и вправду помнил. Тяжкая обязанность, тяжелая, далеко не каждому человеку по плечу работа - помнить всех и каждого, говорить с каждым из своих дворян так, будто сотню лет знаком с ним лично, задавать вопросы о здоровье и о семье, помнить важные события их жизни и службы. Почти невероятная нагрузка для памяти, и, вместе с тем, она же давала плоды, которыми никогда не пользовался ни один европейский монарх. Подобно тому как Наполеон помнил каждого из своих солдат, и каждый из них почитал своего Императора не только как нечто недостижимое, но и почти как отца родного - и был готов умереть за него - так же и русские императоры, выказывая почти родственный интерес к представителям высшей знати - поддерживали в каждом из них дух такого патриотизма, которого не существовало более нигде. *
Лишь на Руси с древнейших времен существовало выражение - царь - БАТЮШКА, и дворяне, ободренные, польщенные таким вниманием, таким, почти отеческим отношением Императора - были готовы на все, потому что Император для них был близким, родным, искренне почитаемым, чем-то выше собственного отца, но таким же внимательным, и всезнающим. Никто не задумывался о том - какая это колоссальная работа, какое напряжение для памяти, какая сверъчеловеческая воля помогает императорам поддерживать такое отношение, все видели лишь результат этой работы, и он имел потрясающую силу.
- Я уже совершенно здоров, государь, и почту за великую честь всеподданнейше подать прошение о восстановлении на службе.
- Ну-ну, не торопитесь. - Император похлопал его по плечу - Я приму ваше прошение только тогда, когда Засс и Арендт оба засвидетельствуют, что состояние вашего здоровья более не внушает опасений, и что рецидивов не последует, мне вовсе не хочется вас потерять. Но я рад, что вижу вас на нашем торжестве, вы наконец, вновь обрели вкус к балам?
- Ваше Императорское Величество, меня сюда привело желание засвидетельствовать свое почтение к вам, и почетная обязанность... - Оболенский вновь склонился в поклоне, едва ощутимым нажимом руки, вывел Иду поближе к себе - Имею честь представить вам мою супругу,  княгиню Оболенскую, Зинаиду Львовну, в девичестве Ржевскую.
Императрица милостиво улыбнулась, и кивнула, принимая низкий реверанс молодой женщины, а Николай Павлович, окинув ее привычным нарочито отеческим взглядом,  вскинул бровь
- Так вот кто похитил сердце моего полковника! Княгиня, вы обворожительны. Послушайте, князь, так что же вы ждали так долго, прежде чем представить мне свое сокровище? Ведь разрешение на брак, помнится, вы испрашивали у меня....позвольте-позвольте... - в голосе его проскользнуло недоумение - Это когда же? Довольно давно! В аккурат перед войной с турками? Или с персами, если мне не изменяет память. В двадцать...каком? 
Лицо Оболенского окаменело, и он плотно сжал губы, склоняя голову.
- В двадцать шестом году, государь.
- Вы что же - сосватали ее еще в колыбели? - Император рассмеялся - В любом случае, я одобряю ваш выбор, и желаю вам счастья. Дитя мое, вы очаровательны. Надеюсь вы будете частой гостьей при дворе. - обратился он к молодой княгине, и, кивнув обоим, склонившимся перед ним, проследовал дальше, ведя под руку Императрицу.
Оболенский выпрямился, и медленно выдохнул, пытаясь сбросить невольное напряжение.
Все!
Все прошло хорошо.

Он медленно перевел взгляд на жену, и не удержался от улыбки, в которой было сочувствие, понимание, и странная горечь, не последовав за движением толпы отвел ее к оконной нише меж двух малахитовых колонн, и когда толпа, последовавшая за их величествами слегка схлынула, проговорил со странными нотками в голосе - участием, усталостью, удовлетворением и глубокой печалью.
- Вот и все, Ида. Вот вы и представлены Их Императорским Величествам. Что скажете? Все прошло не слишком страшно, да?

*

особенности императорского выхода, этикет, манера обращения Их Величеств с подданными - основаны на материалах
И. Зимин С. Девятов / "Работа в императорских резиденциях", глава "Представление императорам".
Е. Лаврентьева / "Этикет "  Глава  «Пример царствующего утверждает нравы народа» 

Отредактировано Евгений Оболенский (2016-05-09 20:45:36)

+3

26

Лицо вновь застыло неподвижной маской, отражающую смесь восторга и страха. Чтобы она не пыталась с собой сделать, как бы не пыталась себя уговорить, ничего не получалось. К тому же она каким-то шестым чувством ощущала не то, тревогу, не то напряженность исходящую от супруга. Впрочем, внешне это никак не проявлялось и Ида даже заподозрила себя в паранойе, ведь он и обычно относится к ней холодно, ведь и обычно между ними словно стоит ледяная стена, а порой разыгрывается нешуточная вьюга. Те ощущение она прекрасно успела изучить и даже почти притерпелась к нему. Но едва рядом раздался густой, как показалось женщине, голос, сразу же почувствовалась оттепель. Он словно выдохнул. Однако собственная тревога никак не проходила и княгиня очень боялась упасть в обморок, даже не смотря на то, что не была особенно им подвержена. В то же время ей было очень любопытно узнать, что же из себя представляет царственная чета, однако Зизи опасалась прямых взглядов на них и потому стояла, скромно опустив взгляд. Говорили только мужчины и она была рада возможности молчать. Это давало время привыкнуть к ситуации. Постепенно она начинала чувствовать, как мышцы расслабляются, но она все еще была растеряна и испугана. Возможно, это и стало причиной того, что тот разговор, что сейчас вёлся при ней, был ей услышан, но не все узелки были увязаны в одну картинку. Но вот ее вывели вперёд и корсет вдруг резко стал тесным, а волна страха вновь накрыла ее с еще большей силой. Зизи насилу вспомнила, что от нее требуется, но к счастью это замешательство было лишь в ее воображении. Сама же она точно во сне исполнила самый учтивый из реверансов, на который была способна и, вспыхнув от слов императора, вновь скромно опустила взгляд. Она думала, что наверное нужно поблагодарить, но встревать в разговор было просто не мыслимо. «В каком году?  Что в каком году?» - внутренне встрепенулась она, заставляя вновь вникать в беседу, которую почему-то упорно желало игнорировать все ее существо. 
- Благодарю, Ваше Величество, - Зизи вновь присела в реверансе, едва произнесла последний звук. И с тем Император с Императрицей удалились, позволяя ей выдохнуть. Евгений Арсеньевич, казался ей весьма довольным собой и это внушало спокойствие.
- Я ничего не успела понять, - тихо и смущённо ответила княгиня. 
***
Оболенский, смотревший на нее все с той же смесью горечи, печали и сочувствия, едва заметно улыбнулся и кивнул.
- Так оно и бывает. Меня представили государю Александру Павловичу еще в Корпусе. В третьем классе, в апреле двенадцатого года. - произнес он тихо - С ним были оба его брата. Николаю Павловичу было всего шестнадцать. А мне - неполных двенадцать. Кто бы мог подумать тогда, что он станет Императором. Государь с братьями посещали Корпус каждый год, по традиции. Среди нас была нешуточная конкуренция за право стать первым на курсе и удостоиться чести говорить с ними.
Уголок его рта дернула невеселая гримаса и он вздохнул
- Впрочем вам это, верно, совершенно неинтересно? Простите, разболтался. Идемте, сейчас начнутся танцы.
***
Она все ещё немного дрожала, но аура спокойствия и уверенности так явно распространяемая супругом, понемногу начинала ее успокаивать. Преисполненный ностальгии и воспоминаний Оболенский не был таким страшным как обычно. Он говорил вроде бы об обычных вещах, но его было интересно, очень интересно слушать и его хотелось спрашивать. По мере его, на сей раз не длинного рассказа, у нее возникало все больше вопросов. И женщина даже в тайне желала, чтобы он почаще был вот таким как сейчас.
- И как часто вы удостаивались сей чести? - Зизи несмело улыбнулась. Она предполагала, что часто. Считать так, ей позволяла уверенность в том, что её супруг всегда и везде желал быть первым и ни за, чтобы не посчитался со вторым местом. Княгиня живо представила насупившегося мальчишку с таким серьезным-пресерьезным выражением лица, каковое часто у него видела и опустила голову, закусив губу, чтобы не рассмеяться, от получившейся на редкость потешной картинки.
Но однако в том, что касалось настроения Евгения Арсеньевича она, кажется, ошиблась. Мягкая аура, как ей казалось, мечтательности спала так быстро, что внезапно послышавшиеся холодность и нечто похожее на пренебрежение окатили её точно холодной водой, смывая всё веселье и унося за собой смех, с которым она до этого боролась. Перемена для нее, расслабившейся и потерявшей бдительность, была столь разительной, что она недоумевающе посмотрела на Оболенского и к удивлению своему заметила, не послышавшееся ей пренебрежение, а какую-то даже грусть. А что с этим делать она не понимала и даже не знала, что сказать. Зизи была уверена, что все, что сейчас пришло ей на ум в ответ, либо рассмешит, либо разозлит его, а ей совершенно не хотелось знакомиться ни с одним из этих вариантов.
- Отчего же? – она приподняла бровь, выбрав самое безопасное, - Отчего вы так считаете? – в ее дрогнувшем, сказывалось пережитое за сегодня волнение, голосе неожиданно для нее послышалась уязвленная нотка. Немного совладав с собой, она почти равнодушно ответила, что впрочем сейчас действительно начнутся танцы и да, им нужно идти. Но все таки она еще не научилась скрывать все свои  эмоции и на ее лице, если только внимательно посмотреть, читалась обида. Зизи понимала, что это все совершенно по-детски вот так обижаться, на то, что о ней думают не так, как ей хочется, но все таки переживала.
*совместно

+1

27

- Каждый год - Евгений пожал плечами, ответив раньше, чем успел задуматься - Это было нетрудно. Ведь на выходные, праздники и каникулы, что остальные мальчишки разъезжались по домам, и дома им разумеется было не до занятий, а я проводил это время в Корпусе, в библиотеке и тренировочном зале. Немудрено, что обгонял всех сверстников, так что заслуга невелика. Но награда - беседа с Императором и Великими Князьями - была совершенно ослепительна.
И только теперь до него дошел весь смысл ситуации. Она спросила. Спросила что-то, сама! С улыбкой, хоть и весьма робкой, и голосом в котором чувствовалась….заинтересованность? Полно, не показалось ли. Он изумленно взглянул на свою жену, на секунду утратив привычную невозмутимость, удивленно приподняв брови, и улыбнулся уголками губ. Спросила! Сама! Не ответила на его слова привычной фальшиво-приторной, ничего не выражающей улыбкой, не сморозила какую-то колкость, не состроила уже привычное выражение лица, от которого всегда хотелось заткнуться и убраться куда-нибудь подальше, чтобы не видеть и не слышать ее. А спросила. Просто, спокойно… Полноте, да бывает ли так?
- Отчего? - он чуть помедлил, пытаясь подобрать слова, чтобы не спугнуть эту удивившую его, но странно обнадеживающую перемену, и ответил задумчиво и неторопливо - Возможно оттого,  что вы никогда ни о чем меня не спрашивали. Не интересовались моей жизнью, вот я и решил, что вам попросту неинтересно. Что ж, если я ошибся - это меня несказанно радует. Во всяком случае будьте уверены, я с удовольствием отвечу на любой ваш вопрос, и расскажу что угодно, что вам желательно будет знать.
Он мягко подал ей руку, после ее слов, чтобы сопроводить ее следуя общему движению толпы в большой бальный зал.

+2

28

О, сколько нам открытий чудных.
Зизи слушала, едва ли не разинув рот. Жорж, конечно, ей рассказывал об учебе, но все же это было совершенно иное, совершенно новые знания о все еще новом для нее человеке. Кто знает, быть может это как-то когда-нибудь поможет ей понять князя, а если и нет… То все равно все это очень интересно. Каким был Николай Павлович тогда? Что представлял собой Александр? А это случилось верно, в 1812 году? О чем они говорили, что их волновало и интересовало? А что же граф Ростопчин? Они, кажется, учились вместе? И это был далеко не полный список всех вопросов, пришедших ей в голову. Но всему этому вероятно суждено было пропасть втуне. Или все таки нет? Меньше всего она сейчас ожидала от него каких-то откровений, а потому не сразу смогла взять себя в руки, чтобы ответить.
- Вот как? Благодарю. Возможно позже. Сейчас и вправду уже начнутся танцы. Голос ее звучал немного задумчиво и растянуто, но она улыбнулась, и выражение обиды почти исчезло с ее лица. Она нарочно проигнорировала первую часть его речи. Зизи просто не знала, как ему объяснить, как трудно ко всему привыкнуть и уж тем более она не могла признать насколько ее обижают его резкие замечания и как она просто-напросто боится сделать лишний шаг и сказать лишнее слово, чтобы только не вызвать его недовольство. К тому же она сама не любившая, когда к ней лезли в душу стеснялась первой заходить на запретную территорию. Да, возможно в таких вопросах как те, что возникали сегодня и не было ничего личного, но не заикнись он сам о своём обучении, она бы и не думала спрашивать, как бы ей ни было интересно, убоявшись влезть не туда. А так, он словно очерчивал доступную ей территорию.
Она приняла его руку, на сей раз, действительно желая с ним танцевать. (А ну как раскроется еще что-нибудь интересное? А может и вовсе не все так уж плохо? Или это просто вечер такой?) Она сама не знала, чего ожидала от оставшегося вечера, от танца, но сегодня, да и не только сегодня, ей будет над чем поразмышлять.
***
Как заснула Зизи не помнила. Зато сейчас отчетливо видела нахальный лунный луч, бивший ей в глаза, сквозь не плотно прикрытые портьеры. Светать еще не начинало, а это означало, что спала, а вернее всего находилась на грани сна и забытья, совсем недолго. В голове ощущалась поразительная, прямо таки кристальная ясность. Перевернувшись на спину и уставившись в дальнюю точку, Зизи на сей раз окунулась не в сон. Нет, совсем не в сон, а в воспоминания. Дворец, представление, бал… все эти картины проносились пестрым вихрем, словно нарочно останавливаясь на некоторых эпизодах. Она удивлялась тому, с какой точностью сейчас могла воспроизвести перед собой каждое движение и каждое слово. Откуда-то княгиня помнила лицо Императора и Императрицы, хотя в то же время и помнила, как страшилась даже поднять на них глаза. Не сумев из-за страха насладиться там, теперь она смаковала каждое мгновение. «Боже, как там было красиво и… и величественно», - подумала женщина, не сумев подобрать должный эпитет. И все же что-то ей не давало покоя. «Негоже позволять болезни лишать мою гвардию таких офицеров», - припомнила она слова Николая Павловича в которых изначально услышала лишь расположение к князю. Теперь же она припоминала и последующий разговор, от осознания которого становилось не по себе. Для Зизи было открытием, что она переживает за князя. Очень переживает. Конечно, Оболенского она не любила и даже боялась, но все же не ненавидела. Ни тогда, ни в последующие годы. Но все же это было для нее открытием, о приятности или неприятности которого она не бралась сейчас судить.
Но не только это открытие поразило Зизи. Следом за этими воспоминаниями, возникли и другие, но начавшая вновь засыпать княгиня не могла уловить за хвост ни одной мысли и так постепенно и уснула. На утро, и в последующие дни она часто вспоминала прием во дворце и до нее начинал доходить смысл много из того, что было сказано и могло бы быть ею понято еще тогда, если бы не волнение практически парализовавшее ее. Осознание того, что до нее князь уже пытался жениться, хоть и безрезультатно, неприятно укололо самолюбие. Это было смешно и всё же неприятно, а потому Зизи постаралась поскорее забыть об этом, решив, что ее не должно касаться и как-то волновать то, что было раньше. И всё таки вновь и вновь возвращалась к этому, обрывая себя сразу же, как понимала, что начинает фантазировать слишком много. Это ее не касается. Она вновь и вновь повторяла это себе.
***
С тех пор, как Зинаида Львовна покинула отчий дом, она с каждым разом возвращалась туда с трудом. От нее требовались огромные усилия, чтобы переступить порог, отчего дома, а не развернуться и не приказать кучеру возвращаться. А ведь потом еще требовалось изображать из себя если не любящую, то хотя бы благодарную дочь! Оставалась одна надежда на то, что угрюмый вид, а иногда и поджатые губы неулыбчивой и стеснительной от природы Зизи, будут приняты не за неуважение, а за дурное свойство натуры, которое так и не удалось искоренить.
Маменька сиявшая счастьем распахнула свои объятья, внезапно ставшей любимой, дочери. Дочь, приказав себе не показывать зубы, изобразила салонную улыбку и тоже обняла мать.
- Матушка, я рада вас видеть в добром здравии. Как поживает papa? Олли? – тут же спросила она, не заметив среди встречающей ее делегации отца и младшей сестры. Впрочем, из всех встречающих была лишь матушка, да позади маячил слуга, ожидая приказаний.
- Что с ним станется? Он грозиться, что этот сезон в Петербурге будет последним, до тех пор, пока нашей очаровательной Олли… А что за душечка растет! – мысль матушка не закончила. Жестом пригласив в гостиную, она пустилась в пространные описания достоинств ее душечки. Зизи улыбалась, ахала и восхищалась. Несколькими годами позже, при схожих обстоятельствах, ей уже захочется свернуть шею домашней чаровнице.
- Что же папа? – княгиня попыталась вернуть разговор в прежнее русло.
- Ах, он совершенно бесчувственен! Бесчувственен и жесток! Как можно без света? Как я буду в деревне после, после… –  платочек, которым промокнули глаза, возник у Амалии Карловны из неоткуда как у заправского фокусника, - Chérie, - взгляд Ржевской был настолько любящим и восхищённым, что Зизи почти поверила, но напомнила себе кто сидит перед ней и все очарование спало, унеся с собой надежду, - поговори с ним. Тебя он послушает. Обязательно должен! У тебя теперь положение…
Взгляд Зизи нехорошо вспыхнул. Но к счастью, маменька не дала ей ничего ответить, продолжая трещать о выгодах Зинаиды Львовны, о своей прозорливости и о великой чести быть представленной ко двору, которой совсем недавно была удостоена ее дочь, которой оказывается, гордились. Всю жизнь. Как раз в этот момент подали чай, что вновь позволило Зизи немного расслабиться и перевести дух. Больше всего ей хотелось сейчас сбежать и никогда сюда не возвращаться. Уж лучше там со своим вечно недовольным чудовищем, чем сидеть здесь в патоке и сплетнях. Оболенский и не подозревал, как возрастает его авторитет в глазах собственной супруги, с каждым ее посещением, отчего дома. Тем временем мысли матушки, порхавшие с предмета на предмет словно бабочки, вновь вернулись к минувшему приему и ее собственной прозорливости, де она сразу же сказала господину Ржевскому, что лучшей кандидатуры для их милой Зизи и не сыскать. И какой успех!
- Oh! Chéri, - заворковала матушка и со звоном опустила чашечку на блюдце. Тон, с которым это было сказано, очень не понравился Зизи. За подобным обязательно следовали сплетни.
- Да, матушка? – княгиня тоже опустила чашечку на стол и смиренно сложила руки на коленях. Изобразить заинтересованность она не пыталась, все равно бы не получилось, да от нее это и не требовалось. Амалии Карловне требовалась публика, и она у нее была.
- Как же, как же нам повезло! – восхищалась собой урождённая баронесса Фёлькерзам, в чьём темпераменте никогда нельзя была угадать холодную кровь немцев, - А ведь я слышала от баронессы N… какой, однако афронт! – против своей воли Зизи напряглась, хотя и говорила себе, что ей все равно, что там говорил извечный источник сплетен, - баронесса говорила (ах, это такая история!), что он собирался жениться, но (подумать только!) его невеста ( да ты ее верно уже знаешь) вышла за другого! Маменька замолчала, оставив дочь в некотором ступоре. Зизи не была удивлена, но неприятное чувство вернулось. «Это было в двадцать шестом году» Амалия Карловна, изящно отпила чай. Вид у нее был торжествующий.
- Говорят, - голос маменьки понизился до трагизма, - у них даже была дуэль. Каково!Женщины молчали. Зизи переваривала информацию, а Ржевская упивалась своим торжеством. Лавры первого информатора столицы остались за ней.
- Не важно, - княгиня Оболенская улыбнулась насколько вообще могла улыбаться матери, - всё это уже неважно.
- Верно! Княгиня Оболенская то теперь ты? А она? Кто она? – Зизи хотелось хлопнуть дверью. Хлопнуть так, чтобы попадала лепнина, а за ней и люстра. Почему некоторые женщины не родятся немыми? – всего лишь супруга дипломата. Амалия Карловна обожала военных. Обожала до исступления. Все за кем не числилось оное, переходили для нее разряд людей второго сорта.
- Я помню эту Нелидову,- как бы, между прочим, рассуждала маменька, но от Оболенской не скрылся внимательный и изучающий взгляд матери. Она явно хотела увидеть реакцию на новость, - сглупила. Сильно сглупила.
- Не будем ее судить, - ответила женщина ради того, чтобы хоть что-то ответить. Зизи не хотела спорить. Она хотела уйти. Немедленно. И больше сюда не возвращаться.

Отредактировано Ида Оболенская (2016-05-19 00:51:35)

+3

29

- Это верно - раздался в дверях ледяной голос Оболенского. - Не судите, да не судимы будете, не так ли?
Он не выносил своей тещи и с трудом выдерживал положенные по этикету визиты, но каждый из них отдавать было явно выше его сил. Поэтому, каждый раз, когда Ида собиралась навестить родителей - не по какому-то поводу, когда он уже не мог избежать приема, а просто так - он попросту заезжал за ней, направляясь со службы домой, убивая этим сразу двух зайцев - потому что вроде как и тестя с тещей посетил, и при этом избежал большей части разговоров, которые иначе пришлось бы выслушивать.
Слуги Ржевских уже привыкли к такому распорядку, и едва князь переступил порог - ему тут же доложили что княгиня с мадам в гостиной, что мадам будет весьма рада... Евгений направился в гостиную, жестом отпустив слугу, и подходя к дверям услышал "он собирался жениться, и подумать только".
Снова сплетничает о ком-то.
Его лицо перекосило брезгливой гримасой, и он остановился у дверей, чтобы переждать, когда очередная сплетня будет рассказана, чтобы не ловить на себе уже знакомый, торжествующий взгляд тещи, которым она словно вопрошала “Ну, что скажете?” и в ответ на который, он не всегда мог удержаться от желания осадить ее.
Однако, избежав формального присутствия, он не мог не слышать, хоть и не слишком интересовался разговором, и, вдруг, с невыразимым изумлением понял, что речь идет…. о нем самом?
Об Элен!
Господи, и откуда выкопали эту историю?! Ведь людей знавших о ней, о его помолвке, можно посчитать по пальцам! Хотя кто знает, за те полтора года что он воевал, Мария Петровна могла кому угодно из своих подруг за чашечкой чая рассказать о матримониальных намерениях, а, как известно, что знают две женщины - то знает весь свет…
Он почувствовал как каменеет его лицо, как отливает от него кровь. И ведь главное не суть разговора, в конце концов, ничего странного в том, что мужчина дожив до тридцати трех лет, был когда-то с кем-то помолвлен. Но вот этот тон, эти широко раскрытые глаза, этот драматический полушепот из разряда “Ты представляешь?!!”...
Обе женщины вздрогнули от звуков его голоса - которого явно не ожидали. Ида слегка побледнела, глядя на него, а мадам Ржевская немедленно расплылась в одной из своих приторно-сладких улыбочек, от которых сводило скулы.
- Князь, как я рада вас видеть. Проходите- проходите. Изволите чаю?
- Нет, благодарю - с сухой вежливостью ответил Евгений, остановившись за креслом в котором сидела Ида. - У меня был нелегкий день, и, с вашего дозволения, я бы хотел увезти княгиню домой.
- Ах, до чего жаль! - Амалия Карловна всплеснула пухлыми ручками - Лев Юрьевич должен вот-вот вернуться, мы были бы так рады, если бы вы остались к ужину..
- Прошу прощения, Амалия Карловна, но, к сожалению, я вынужден настаивать - Оболенский едва выдерживал необходимость учтивого тона. - Возможно, в следующий раз, прошу меня простить.
- Ах так..- разочарованно протянула Ржевская, и умильно посмотрела на дочь - Ты ведь не откажешься выполнить мою просьбу, правда, дорогая! Я на тебя так рассчитываю….

По дороге домой, Оболенский молчал. Он вообще не вымолвил почти ни слова, кроме обязательного ритуала прощания, и не сделал ни одного движения, кроме того, что подал жене шубку, за помог ей подняться  в экипаж.  Лошади шли шагом, колеса поскрипывали по посыпанной солью и песком мостовой. За окном в сумраке опадали снежинки. Ида молчала, ему казалось, что она сидит ни жива ни мертва, боясь возможной его реакции, после того - что он услышал сплетни ее маменьки о себе. 
Он промолчит. Они приедут домой. Она тут же уйдет к себе, а он - отправится в кабинет. Встретятся они только за ужином, в тягучем молчании, как бывало чаще всего. И будет день - пустой, холодный как вчера.. как завтра…
Боже мой…
И ведь не было сил даже злиться. На кого? На эту вот девочку, которая тут совсем не при чем? На ее маман? На ту что злись что не злись - все как с гуся вода. На судьбу? На жизнь, что выжала его досуха, без остатка, оставив лишь скорлупу от того, что когда-то было сердцем, полным надежд? Какая глупость.
В окне мелькнула безбрежная ледяная гладь Невы. Экипаж пересек мост, въехал на Дворцовую набережную. До дома оставалось совсем немного.
-Скажите, Ида, вам интересна эта старая история? - наконец спросил он спокойно, не глядя на жену. - Если интересна, то я предпочел бы, чтобы вы спросили о ней у меня, а не были вынуждены слушать сторонние сплетни. Я ведь как-то обещал вам кое-что, на балу в Зимнем.
Вот так. Ненавязчиво напомнить ей о ее праве спрашивать и своем обещании отвечать. Дальше… пусть решает сама. Интересно ли ей что-либо в его жизни… или же абсолютно безразлично, раз она уже все равно замужем за совершенно чужим ей, как по возрасту, так и по интересам, и по складу души человеком… Пусть решает сама….

+2

30

Маменька просто сияла и лучилась от осознания своей значимости и исключительности. Кто как не она знает всю подноготную жителей обеих столиц? Но Зизи казалось, что радость на лице Амалии Карловны вызвана не только этим, но и личным интересом к этой ситуации. Она словно находила в возможных страданиях дочери какой-то свой извращенный интерес.
- Не судите, да не судимы будете… - от этого голоса она не только побледнела, но и оцепенела всем своим существом. «Что он успел услышать?» - с ужасом подумала княгиня, словно она действительно была в чем-то виновата. Но в то же время она была рада прекратить этот ужасный визит, но вот последствия разговора с матушкой ее по-настоящему страшили. Что же он о ней подумает? «Он и так меня еле терпит», - с ужасом подумала женщина.
- Ибо каким судом судите, таким будете судимы; и ка кою мерою мерите, такою и вам будут мерить, - тихо ответила она, поднимаясь навстречу мужу и пряча тем самым бледное лицо от матери и не уверенная, что ее вообще услышали, - Евангелие от Матфея. Глава семь, стих два. Маменька верещала, маменька была рада видеть зятя и как обычно в упор не хотела замечать его недовольства и предлагала выпить чаю. Замешательство дочери было явно замечено, но благополучно проигнорировано. Согласись он и пытка продолжилась бы и была бы во сто крат хуже. Разговор был бы иным, но маменька бы не упустила своего, чтобы тайком уколоть дочь той скандальной историей. Но он отказался и Зизи вздохнула спокойно. За одно лишь это она была готова броситься ему на шею, но не смела. Не смела при матери выказать то, что из нее выбивали всеми силами все семнадцать лет, не смела выказать подобного пренебрежения к родительнице и не смела даже приближаться к супругу после того, что он мог услышать и скорее всего, услышал.  Маменька была разочарована. Княгиня была готова положить руку на то, что у Амалии Карловны целый ворох невысказанных новостей, предназначенный специально для зятя.
- Я попробую, maman, - кивнула Зизи и тут же попала, цепенея, в безразмерные объятья матери, а выбравшись из них, поспешила за откланявшимся супругом. Только уже на выходе, когда дверь за ними затворилась, она еле слышно произнесла:
- Слава Богу.
А в карете она молчала и сидела, словно восковая кукла в углу кареты, боясь не то, чтобы произнести лишнее слово, но и даже пошевелиться. «Что он теперь обо мне думает? Мне ведь даже дела до всего этого нет!»  Себе она лгала. Ей теперь было отчаянно интересно узнать об этой таинственной истории, после слов государя и намеков матушки. Но не так, совсем не так как это вышло. Она понимала, что это невозможно и от того последующие слова супруга, так же явно переваривающего ситуацию, еще больше удивили Зизи.
- Если это не будет слишком личной темой для вас, Евгений Арсеньевич, - тихо заговорила она и голос ее напоминал дрожащую тень, - то мне хотелось бы ее услышать и более никогда к ней не возвращаться. В душе ее боролись сомнения. О! Какие боролись в ней сомнения! Она была уверена, что к мнению о том, что она пустоголова и безвкусна, теперь прибавилась и любовь к сплетням. Зизи хотелось заплакать от такой несправедливости.
- Евгений Арсеньевич, - обратилась она к нему, прежде чем он что-то успел ей ответить, - пожалуйста, не думайте, что та беседа в гостиной доставила мне удовольствие. 

+2


Вы здесь » Петербург. В саду геральдических роз » Завершенные истории » Декабрь 1833- начало 1834. Первые шаги, первые падения


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC